Глава 1. Новая жизнь
Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием ужаса в неподвижную плоть. Я не открыл глаза. Я их ощутил – сухие, запекшиеся пленки под тяжелыми веками. И я ощутил Боль.
Она была иной, не той, острой и жгучей, что пронзила меня на арене. Это была глухая, разлитая по всему телу, от кончиков пальцев до корней волос, ломота. Ломота вывернутых суставов, растянутых сухожилий, сведенных судорогой мышц. Каждая клетка моего тела кричала о насилии, которому она подверглась. И все же, сквозь этот всепоглощающий стон плоти, я осознал главное: я не был мертв.
Я лежал на чем-то твердом и холодном. Камне. Я чувствовал его ледяное дыхание спиной, плечами, пятками. Воздух был спертым, густым, насыщенным запахами, от которых свело желудок. Запах медной монеты – кровь. Запах протухшего мяса – плоть. Запах пота, испражнений и страха, въевшегося в самые камни. И над всем этим – сладковатый, тошнотворный дух ладана, который не перебивал смрад, а лишь вступал с ним в чудовищный симбиоз.
Я заставил себя приоткрыть глаза. Темнота не была абсолютной. Где-то вдалеке мерцал тусклый свет факела, отбрасывая на сводчатый потолок пляшущие, уродливые тени. Я лежал на каменной скамье, накрытый грубым холстом. Простыня была жесткой, прилипшей к коже в нескольких местах. Я медленно, с титаническим усилием, повернул голову.
И увидел.
Прямо перед моим лицом, на холсте, тянулось ржаво-коричневое пятно. Огромное, расплывчатое. Моя кровь. Она пропитала ткань, и теперь я лежал в этом засохшем русле собственной жизни, вытекшей на песок Колизея.
Страх, острый и животный, заставил меня попытаться приподняться. Холст соскользнул с груди. Холодный воздух ударил в обнаженное тело, и я увидел свою кожу. Она была бледной, мертвенно-белой, как у выброшенной на берег рыбы. Но раны… Раны, что должны были быть смертельными, затянулись. На их месте зияли багровые, стянутые рубцы, уродливые и свежие, будто зажившие за часы, а не за недели. Они ныли, но не кровоточили.
Я отшатнулся от этого зрелища, и мой взгляд упал на соседнюю каменную скамью.
На ней, вплотную ко мне, лежало тело. Могучий торс, покрытый синеватыми узорами татуировок. Фракиец. Тот самый, первый, которого я заколол под мышку. Его стеклянные глаза, затянутые мутной пленкой, смотрели в каменный потолок. Его рот был открыт в беззвучном крике, на губах запекшаяся черная пена.
Я рванулся дальше, пытаясь отползти, и обернулся.
Они лежали рядом. Все. Весь тот кровавый урожай, что я собрал своей рукой. Секутор, которому я перебил горло своим щитом, – его голова была откинута назад под неестественным углом. Мурмиллон с рассеченным животом – серо-синие петли кишок все еще вываливались из чудовищной раны. Самнит, чье лицо я не помнил, но теперь видел – молодое, испещренное шрамами, с черной дырой на месте глаза.
Это был склеп. Катакомбы, выложенные не костями святых, а плотью грешников. Я лежал в одном ряду с теми, кого убил. Мы были сложены здесь, как дрова. Как братская могила, в которой стиралась грань между победителем и побежденными.
И тут мой взгляд упал на руку самнита. Она свешивалась со скамьи, и на указательном пальце тускло блестел простой бронзовый перстень. И в этот миг в памяти, сквозь туман боли и ужаса, вспыхнул образ. Ливия. Моя дочь. Как она просила меня купить ей такой же, крошечный, на ее худенький пальчик. Я обещал. Обещал, что когда-нибудь…
И тут меня вырвало.
Судорожный спазм вывернул мои внутренности. Но из горла выплеснулась не пища, а какая-то жидкая, черная слизь, горькая и едкая. Она брызнула на каменный пол, и ее запах – медный, мерзкий – смешался с общим смрадом.
Я лежал, обессиленный, дрожа всем телом, прижавшись спиной к холодному камню и глядя на этот ряд мертвецов. Я был одним из них. Я должен был быть одним из них. Почему я дышал? Почему я видел? Почему я помнил?
И тогда из теней, за пределами нашего ужасного ложа, послышался звук. Не шаги. Шагов не было. Это был легкий, едва уловимый шорох, словно кто-то тяжелый и плавный скользил по камню. И голос. Тот самый, холодный и размеренный, что звучал надо мной в последние секунды жизни.
«Ты видишь, Луций? – произнес Он, выплывая из мрака, как призрак. Его бледное ассиметричное лицо было обрамлено темными волосами, а глаза, казалось, впитывали скудный свет факела, не отражая его. – Они – твое прошлое. Топливо, что сгорело в огне твоего перерождения. Ты пил их силу, их ярость, их самую суть, пока лежал здесь, меж жизнью и смертью. Ты думаешь, это подземелье? Нет. Это твое лоно. И ты родился вновь. Не человеком. Но кем-то… большим».