Мы молча кивали, впитывая эту страшную истину. Нам предстояло сражаться не только с внешним врагом, но и с внутренним хаосом, который они посеют в наших умах.
Затем мы перешли к тактике. Мы знали, что нам придется использовать «Солнечные снаряды» Лукреция. Но когда? Бросить их при входе — значит, ослепить и обезоружить себя на пороге логова. Войти без них — стать легкой добычей для их психических атак и прочей скрытой мощи.
«Мы входим, — решил Серафиэль. — Глубоко, насколько сможем. Мы пытаемся добраться до сердца их гнезда. И только когда они соберутся против нас, когда мы увидим их истинные лики… тогда мы ослепляем их. И себя. И решаем исход в честном бою».
Это был чудовищный риск. Нам предстояло пройти через кошмар, оставаясь уязвимыми для их главного оружия — тьмы разума. Но иного пути не было.
Мы проверили свое снаряжение в последний раз. Кожаные разгрузки с шестью «снарядами» у каждого. Добротные римские мечи и кинжалы. Никаких древних реликвий — только то, что не подведет в миг, когда мы станем смертными. Мы обменялись молчаливыми кивками. Слова были лишними. Каждый из нас понимал, на что идет.
Я посмотрел на этих существ — на сурового Бреннока, на холодную Аэлию, на старого Кассиодора, на молчаливого Марка, на неуловимого Тень, на всех остальных. Мы были последним рубежом. Двенадцать бессмертных, добровольно идущих навстречу своей возможной гибели, чтобы дать шанс миллионам смертных, даже не подозревающих о нашем существовании.
Серафиэль подошел к семени Древа и на мгновение возложил на него руку. Голубое сияние словно вспыхнуло чуть ярче, как бы благословляя нас в последний путь.
«Идем, — произнес он, и в его голосе не было ни страха, ни сомнений. Лишь холодная, безжалостная решимость. — Ночь ждет. И тьма в ней сегодня будет либо нашей, либо их. Третьего не дано».
Мы вышли из города, покинув его огни и шум, и погрузились в безмолвие ночных полей. Над нами раскинулось необъятное полотно неба, усыпанное бриллиантовой пылью звезд. Луна, круглая и ослепительно белая, висела в зените, заливая мир холодным, призрачным сиянием. Я, Луций, бывший римский крестьянин, никогда в жизни не видел такого неба. В моем прошлом, полном забот о хлебе насущном, не было места для созерцания этих далеких огней. А теперь я шел под ними, как часть чего-то бесконечно большего, и их свет казался мне не просто красотой, а зримым воплощением той чистой, неиспорченной силы, что противостоит тьме.
Воздух был на удивление чист и свеж. Каждый вдох наполнял легкие прохладой и ароматом ночных трав, смешанным с влажным дыханием земли. И от этого воздуха, от самого простора ночи, казалось, исходила сила. Не та темная, вампирская энергия, что питала нас, а нечто иное — ясное, возвышенное, вселяющее странное, почти невозможное для такого как я, чувство спокойной уверенности. Эта сила исходила и от нашей маленькой армии. Мы шли молча, но наша общая решимость, наша воля, закаленная веками и готовностью к смерти, создавала вокруг нас незримое силовое поле. Мы были когортой, и наш дух был столь же острым оружием, как и мечи за нашими спинами.
Но чем ближе мы подходили к темному, зубчатому силуэту горы, что возвышалась на востоке, тем больше это ощущение ясности и силы начинало меркнуть. Сначала это было едва уловимо — легкая рябь на воде сознания. Затем — нарастающее чувство тяжести, будто воздух перед нами сгущался, становясь вязким и сопротивляющимся. От самой горы, от той черной глотки пещеры, что мы знали своей целью, исходило нечто, что нельзя было увидеть или услышать, но что можно было ощутить кожей, почувствовать костями. Это было напряжение. Глубокое, зловещее, подобное тихому, непрерывному гулу, который не слышен ушам, но от которого сжимается сердце и холодеет душа. Это была сама сущность ожидающей, живой угрозы.
Мы шли, и этот гул нарастал, проникая внутрь. Я видел, как спина Серафиэля, всегда такая прямая и негнущаяся, стала еще более напряженной. Аэлия шла, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Даже Бреннок, могучий и непоколебимый, сжимал и разжимал пальцы на рукояти своего топора.
И тогда Серафиэль остановился. Он медленно повернулся к нам, и его лицо в лунном свете было бледным и суровым. Его глаза, обычно такие пронзительные, сейчас казались затемненными, будто он смотрел не наружу, а вглубь себя, отражая какую-то внутреннюю борьбу.