«Они почуяли нас, — произнес он, и его голос, обычно такой ровный, прозвучал сдавленно, словно ему мешал говорить тот самый густой воздух. — Они уже здесь. Не физически. Их сознание… оно скользит по нашим мыслям, как палец по поверхности воды. Они изучают нас. Наше нутро. Наши слабости.»
Едва он произнес эти слова, как я почувствовал это. Не метафору, а физическое ощущение.
В моей голове, в самых глубинах сознания, что-то шевельнулось. Словно ледяной, скользкий червь начал медленно, настойчиво пробираться сквозь слои мыслей и воспоминаний. Это было отвратительное, оскверняющее прикосновение. Я не слышал голосов, не видел образов. Но я чувствовал внимание. Чужое, древнее, лишенное всякой теплоты и сострадания внимание, которое ворошилось во мне, выискивая что-то.
А затем оно перешло в душу. Там, где хранились не мысли, а чувства — боль, тоска, любовь, страх. Я ощутил, как этот незримый щупалец коснулся самого святого, самого болезненного — образа Децимы, Ливии, Марка. Не как четкой картины, а как сгустка боли и тоски, который я носил в себе. И в этот миг этот сгусток дрогнул, словно его тронули холодными щипцами.
Я застонал и схватился за голову, пытаясь инстинктивно отгородиться, вытолкнуть этого незваного гостя. Но это было бесполезно. Скребущее, исследующее присутствие было не снаружи. Оно было внутри. Оно было повсюду — в воспоминании о смехе сына, в запахе волос жены, в горечи от осознания, что я никогда их больше не увижу. Оно копалось в моих ранах, пробуя их на вкус, оценивая их глубину и уязвимость, которую они мне давали.
Я посмотрел на других. Лицо Фабии исказила гримаса немой боли. Лициний нервно теребил край своего плаща, его быстрые глаза потеряли фокус. Бреннок смотрел в пустоту, и на его лбу выступили капли пота. Даже Тень, всегда такой нечитаемый, стоял, слегка раскачиваясь, его пальцы судорожно сжимались и разжимались.
Химеры не атаковали. Они… знакомились. Они составляли каталог наших душ, чтобы в решающий миг использовать его против нас с убийственной точностью. И мы стояли под холодной луной, безмолвные и беззащитные перед этой пыткой, чувствуя, как враг плетет свои сети из самого вещества наших собственных страданий. Битва еще не началась, но первый, самый страшный раунд мы уже проигрывали.
В тот момент, когда кажется, что ледяные щупальца вражеского разума вот-вот вывернут наизнанку самую сокровенную боль, происходит неожиданное.
Децим, до этого момента шел молча, с лицом, застывшим в маске аристократического хладнокровия, внезапно останавливается. Его кулаки сжаты так, что костяшки белеют даже в лунном свете.
«Довольно, — его голос, обычно ровный и властный, звучит хрипло, с надрывом. — Теперь моя очередь».
Мы замираем. Серафиэль бросает на него быстрый, оценивающий взгляд, но не мешает. Децим закрывает глаза. Его лицо искажается гримасой невероятного сосредоточения, будто он пытается сдвинуть гору силой одной мысли.
И происходит чудо. Давящее, скребущее присутствие в наших головах вдруг ослабевает. Не исчезает полностью, нет. Оно отступает, словно хищник, почуявший более опасное. Ледяные щупальца, копошившиеся в наших душах, теряют свою цепкость, их внимание рассеивается. Впервые за долгие минуты я могу сделать глубокий вдох, не чувствуя, что вместе с воздухом в легкие входит чужая, оскверняющая воля.
Облегчение невероятное. Это как выйти из ледяной воды на берег, когда все тело ноет от холода, но ты уже понимаешь, что жив. Я вижу, как другие тоже расправляют плечи, поднимают головы. Аэлия проводит рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу. Бреннок глубже вдыхает, и его грузная фигура кажется чуть менее напряженной.
Но цена, которую платит Децим, ужасна. Он не открывает глаз. Он снова делает шаг, потом другой, двигаясь почти на ощупь. С его идеально выбритого, аристократичного лба струйками стекает пот, смешиваясь с пылью на его щеках. Его рот искривлен в беззвучном рывке, мускулы на шее напряжены до предела. Он идет, как сомнамбула, несущая невыносимую тяжесть. Лишь изредка, преодолевая нечеловеческое усилие, он поворачивает голову в нашу сторону, и в его взгляде, полном боли и невероятной усталости, читается один-единственный приказ: «Вперед. Пока я держу их».
Мы идем. Теперь уже быстрее. Гора вырастает перед нами, огромная и мрачная. Ее очертания кажутся неестественными, словно ее вылепили не геологические силы, а слепая, злобная воля. Вход в пещеру зияет черной дырой, поглощающей лунный свет. Оттуда веет тем самым гулом, тем напряжением, что теперь ощущается как молчаливая, сосредоточенная ярость. Химеры поняли, что их разведку обнаружили и парировали. Теперь они знают, что идут не просто добыча, а противник, способный нанести ответный удар.