И вдруг психоатака прекращается окончательно. Она не затихает постепенно — она обрывается, как натянутая струна. Тишина, воцарившаяся в наших умах, кажется оглушительной.
Децим на мгновение застывает, потом его колени подкашиваются, но он успевает опереться на посох, который кто-то из нас — кажется, Марк — сунул ему в руку. Он тяжело дышит, его плечи судорожно вздымаются. Затем, с титаническим усилием, он поднимает голову. Его лицо осунулось, под глазами — темные круги, но в его взгляде горит прежний, холодный огонь. Он обводит нас взглядом — двенадцать изможденных, но непокоренных теней.
«Все, — его голос — всего лишь хриплый шепот, но мы слышим каждое слово. — Они отступили. Не потому что слабы. Потому что собрали силы. Они нас ждут».
Он переводит взгляд на черный провал пещеры, который теперь кажется не просто дырой в скале, а разверстой пастью, готовой поглотить нас.
«Они знают, что мы идем. Они приготовились. — Он делает паузу, давая нам осознать это. — Теперь… теперь мы идем на решающую битву. Не за свою вечную жизнь. Не за власть. Мы идем на решающую атаку… всего человечества».
Эти слова повисают в ночном воздухе, наполняясь новым, сокрушительным смыслом. Мы, вампиры, лемуры, дети ночи — мы стали последним щитом, последним клинком в руках того вида, что даже не подозревает о нашем существовании. В этой пещере решается судьба не Рима, не империи, а самого будущего людей. Их права жить, любить, бояться призраков и кидать бобы в Лемурию, не подозревая, что настоящие призраки сражаются и умирают за их право это делать.
Серафиэль выходит вперед. Его меч с тихим шелестом выходит из ножен.
«Тогда не будем заставлять их ждать, — произносит он, и в его голосе нет ни страха, ни сомнений. Лишь спокойная, абсолютная готовность. — За мной».
И мы, двенадцать апостолов ночи, делаем последний шаг навстречу тьме.
Мы переступили порог пещеры, и тьма поглотила нас. Но не та, знакомая и почти родная, что была нашим домом. Эта тьма была иной — густой, тяжелой, живой и враждебной. Наше ночное зрение, обычно раскрывавшее мир в оттенках серого и серебристой энергии, здесь сталкивалось с чем-то отталкивающим.
Стены пещеры не были гладким камнем. Они были покрыты сплошным ковром из тонких, черных, жилистых корней. Они были тоньше тех, что я видел внутри раба, и постоянно шевелились, словно мириады спящих змей. Они пульсировали, от них исходил тот самый, чуть заметный, больной свет, что я видел раньше. Эти корни оплетали каждый выступ, каждую трещину, и казалось, будто сама гора заражена изнутри этой мерзкой порослью.
Воздух был спертым и насыщенным смрадом, от которого слезились глаза даже у нас, бессмертных. Это была гремучая смесь запахов: сладковатый, тошнотворный дух гниющей плоти, медная острота свежей крови и что-то еще… что-то древнее и невыразимо отвратительное. Запах разложения, смешанный с чем-то затхлым и заплесневелым, словно мы вошли в склеп, который не открывали тысячелетия, и где в одном углу лежал разлагающийся труп, а в другом стоял сундук, проросший грибницей и полный тлена. Этот запах был самой сутью этого места — отрицанием жизни, чистоты, самого бытия.
Мы шли осторожно, маленькой, сплоченной группой, чувствуя, как корни на стенах словно тянутся к нам, ощущая наше чужеродное присутствие. И тут мое сердце, замершее столетия назад, едва не забилось вновь от внезапной, ослепительной боли.
Прямо передо мной, в пустоте коридора, возникла она. Ливия. Моя дочь. Такая, какой я видел ее в последний раз, только еще более хрупкая, с огромными, полными слез глазами.
«Папа… — ее голосок, такой знакомый и разрывающий душу, прозвучал в абсолютной тишине пещеры. — Я так долго тебя ждала. Почему ты не вернулся? Мы все ждем тебя. Мама и Марк. Нам так страшно без тебя».
Она протянула ко мне свои маленькие, худенькие ручки. Каждая клетка моего существа, каждая частица той тоски, что я носил в себе, рванулась к ней. Я сделал шаг, порываясь бежать, обнять ее, защитить от этого ужасного места.
И в тот же миг в моем сознании, подобно удару грома, прозвучал голос Серафиэля. Не снаружи, а изнутри, холодный, резкий и властный, как удар бича:
«СТОЙ! Это ложь! Она не здесь!»
Видение дрогнуло, как изображение на воде, в которую бросили камень. Лицо Ливии исказилось маской разочарования и обиды, а затем рассыпалось на тысячи мерцающих частиц и исчезло. Я стоял, тяжело дыша, с содранными в кровь от собственных ногтей ладонями, так сильно я сжал кулаки. Они нашли мое самое уязвимое место. Мою незаживающую рану.