И тут же я услышал других. Наша ментальная связь, усиленная близостью и общей опасностью, пронзила иллюзии.
Рядом со мной Бреннок, могучий варвар, вдруг зарычал, низко и по-звериному, и замахал своим огромным топором на пустоту.
«Прочь, тени предков! Я не виновен в вашей смерти! Ваши кости давно истлели!» — его рычание эхом отдавалось в моей голове. Он видел призраков своего племени, обвинявших его в чем-то древнем и страшном.
Аэлия, холодная и властная, вдруг вскрикнула и отшатнулась, прижимая руки к груди. «Нет… мой храм… он горит! Дети… я не смогла их вынести…» — ее мысленный стон был полом такой пронзительной боли, что я едва устоял. Она, жрица, видела гибель своих последователей, свое самое горькое поражение.
Старый Кассиодор, мудрец, закачался, и слезы потекли по его морщинистым щекам. «Дочь моя… прости меня… я не спас тебя от чумы… я, вечный, оказался бессилен…» — он видел свою умершую тысячу лет назад дочь.
Марк, ремесленник, смотрел в пустоту с ужасом и тоской.
«Лидия… я обещал вернуться… я не хотел оставлять тебя одну…» — он видел свою жену, умершую в одиночестве, пока он скитался в бессмертии.
Даже Тень, неумолимый убийца, замер, и его рука с кинжалом дрогнула.
«Элиан… это не я… клянусь тьмой, это был не я…» — шептал он, и в его бездушном голосе впервые прозвучала неподдельная мука. Он видел того, кого, возможно, любил, и чью смерть приписывал себе.
Лициний, быстрый и ловкий, бился головой о стену, пытаясь заглушить голоса, которые, должно быть, шептали ему о предательстве. Братья Вибций и Марий стояли спиной к спине, отбиваясь от невидимых противников, крича имена людей, давно канувших в Лету. Фабия, вечно печальная, просто рыдала, прижавшись к стене, видя, наверное, всю бесконечную череду своих потерь.
Пещера превратилась в ад, сотканный из наших личных кошмаров. Химеры не атаковали физически. Они выставили против нас наше же прошлое, нашу вину, нашу тоску. Они играли на наших душах, как на расстроенных инструментах, и симфония получалась ужасающей. Мы, двенадцать могущественных бессмертных, стояли, сломленные призраками, которых сами же и носили в своих сердцах. И в этом оглушительном хоре личных трагедий голос Серафиэля звучал снова и снова, как единственный спасительный маяк в бушующем море безумия:
«Держитесь! Это не реальность! Это ваша боль, которую они используют! Отомкнитесь от прошлого! Доверяйте только мне! Доверяйте друг другу!»
Внезапно кошмары рассеялись. Не потому, что химеры сжалились, а потому, что они явились сами. Из тьмы впереди, из самого сердца сплетения корней, выползла… форма.
Слово «существо» не подходило. Это была бредовая смесь, кошмар таксидермиста. Тело, массивное и приземистое, напоминало медведя, но покрытое не мехом, а бугристой, землисто-серой кожей, похожей на шкуру слона. Лапы были короткими, мощными, с огромными, похожими на лопаты когтями, идеально приспособленными для рытья. Как у крота, — промелькнуло у меня в голове. Голова была лишена шерсти, с вытянутой, почти клювовидной пастью, усеянной рядами острых, игловидных зубов. А из спины чудовища росли… щупальца. Не гибкие, как у осьминога, а жилистые, черные, точно такие же, как корни на стенах, но толще и подвижнее. Они извивались в воздухе, словно слепые змеи, и от них исходил тот самый больной свет. Глаз не было. Вернее, они были — десятки крошечных, тускло светящихся точек, разбросанных по всему телу, но смотреть они могли, казалось, в любую сторону.
Это была Химера. Не раб, не марионетка, а подлинный хозяин этой тьмы.
Тень, не колеблясь ни секунды, рванулся вперед. Его кинжалы, быстрые как молния, должны были вонзиться в неуклюжее тело. Но Химера даже не шевельнулась. Один из корней на стене, до этого казавшийся частью декора, вдруг ожил. Он метнулся с такой скоростью, что я едва успел его заметить, обвил Тень, как удав и с чудовищной силой швырнул его в противоположную стену. Раздался глухой удар, и Тень осел на землю, не двигаясь.
И тут из тьмы вышли другие. Сначала две. Одна — более стройная, с длинными, серповидными когтями и телом, напоминающим гиену, покрытым язвами и струпьями. Другая — похожая на гигантского, пустотелого жука с панцирем цвета запекшейся крови и множеством суставчатых конечностей. Затем еще. И еще. Они появлялись из боковых ответвлений пещеры, сползали со сводов, вырастали из самого пола, словно порождения кошмарного грибницы. Их формы были разными, но суть — одной: извращенное сочетание жизни и гнили, плоть, служащая сосудом для той самой «корневой» сущности.