Серафиэль, стоя в центре нашего расстроенного строя, мысленно крикнул нам, и его голос был подобен удару стали:
«Вот мы и в логове! В самом сердце! Теперь! Солнечные снаряды! КИДАЙ!»
Это был момент истины. Мы, двенадцать, вырвали из своих разгрузок грубые пергаментные цилиндры. Резкий рывок за шнур — и мы швырнули их вперед, в самую гущу надвигающихся чудовищ.
Наступило мгновение абсолютной тишины. А затем мир взорвался.
Не звуком. Светом. Ослепительной, яростной, пронзительной белизной. Это не было похоже ни на солнце, ни на огонь. Это была сама квинтэссенция дня, сконцентрированная в одном сокрушительном всплеске. Свет заполнил пещеру, выжигая тени, пронизывая плоть, камень, саму тьму.
И в тот же миг сила покинула меня. Это было похоже на то, как если бы из тебя выдернули позвоночник. Привычная легкость, скорость, острота чувств — все исчезло. Я стал просто… человеком. Очень сильным, очень живучим, но смертным. Мои мышцы налились свинцом, зрение помутнело, мир замедлился до черепашьего темпа.
Но то же самое произошло и с ними.
Химеры, попавшие в зону действия снарядов, взвыли. Но это был не яростный рев, а визгливый, полный невыносимой агонии вопль. Их щупальца-корни затрепетали и начали тлеть, испуская едкий черный дым. Их тела, лишенные подпитки темной энергии, стали просто громоздкими кусками плоти. Они потеряли свою сверхъестественную скорость, свою ужасающую координацию.
«РУБИТЬ И ЖЕЧЬ!» — закричал кто-то уже настоящим, хриплым голосом. Это был Марк.
Мы ринулись вперед. Уже не как призраки, а как простые воины. Наши мечи обрушились на обездвиженных, корчащихся от боли чудовищ. Это была уже не магия, не битва титанов. Это была бойня. Мы рубили, кололи, отсекали тлеющие щупальца. Лукреций, забыв о своей учености, с диким криком вонзил кинжал в единственный глаз жукоподобной твари. Фабия, с лицом, искаженным не печалью, а яростью, отрубала серповидную конечность химеры-гиены.
Но химеры были не единственной угрозой. Сами корни на стенах, лишенные сдерживающей силы своих хозяев, пришли в ярость. Они метались, как ослепшие змеи, хватая нас, стараясь удушить, оттащить в темноту. Мы рубили и их, а Лициний, самый проворный, успевал поджигать их факелами, которые мы захватили с собой. Пещера наполнилась не только светом, но и смрадом горящей плоти и гнили.
И тут погиб первый из нас.
Бреннок, могучий варвар, сражался как демон. Его топор крушил все на своем пути. Он отрубил голову одной химере, рассек надвое другую. Но он был слишком яростен, слишком увлекся. Он не заметил, как с потолка свесилось толстое, как его рука, щупальце. Оно обвило его за шею, прежде чем кто-либо успел среагировать. Бреннок рванулся, его мускулы вздулись, но корень был невероятно прочен. Раздался страшный хруст. Тело великана обмякло и повисло в мертвой петле. Его топор с грохотом упал на камень. Мы потеряли первого.
Свет «солнечных снарядов» начал меркнуть. Их век был недолог. И по мере того как белизна отступала, тьма снова накатывала, а с ней возвращалась и сила химер. Новая волна чудовищ хлынула на нас из незатронутых светом туннелей.
Мы отступали, сбившись в кольцо. Аэлия, наша холодная стратег, сражалась с изящной жестокостью. Ее меч выписывал смертоносные узоры, отсекая конечности и пронзая уязвимые места. Но против чисел не было искусства. Одна из химер, похожая на скорпиона с человечьим лицом, плюнула в нее струей черной, едкой слизи. Аэлия вскрикнула, слизь попала ей на руку и плечо, и плоть под ней начала пузыриться и дымиться. Она на мгновение потеряла концентрацию, и в этот миг другая тварь вонзила свои когти ей в спину, пробив доспехи. Аэлия кашлянула кровью, ее глаза потемнели, и она медленно осела на землю. Ее пронзительные зеленые глаза, еще секунду назад полные огня, остекленели. Мы потеряли вторую.
Я, Луций, сражался, не помня себя. Во мне не было ни искусства Аэлии, ни ярости Бреннока. Была лишь тупая, отчаянная решимость кузнеца, который бьет по наковальне, пока хватает сил. Я рубил, парировал, отступал. Я видел, как падали братья Вибций и Марий, сраженные десятками корней, пронзивших их одновременно. Я видел, как старый Кассиодор, истекая кровью, поджег еще один «снаряд» и бросился с ним в самую гущу новых химер, ценою себя, дав нам передышку. Его тело исчезло в ослепительной вспышке и взрыве ярости обезоруженных тварей.
Пещера превратилась в ад. Под ногами хлюпала кровь и слизь, воздух был густ от смрада, повсюду валялись обезображенные тела — и наши, и их. Вспышки новых «солнечных снарядов», которые мы бросали отчаянно, на секунды освещали это пекло, выхватывая из тьмы новые оскаленные морды, новые щупальца, новые угрозы.