Я стоял спиной к Серафиэлю, который сражался с невозмутимостью самого рока, и к Марку, прикрывавшему нашу спину. Нас оставалось всего ничего. Горстка. И тьма, казалось, была бесконечной. Мы сражались в самом сердце логова, но само логово, казалось, было живым и бесконечным. И с каждой вспышкой света, с каждым нашим павшим товарищем, надежда таяла, как последний «солнечный снаряд» в моей разгрузке.
Время перестало существовать. Оно распалось на бесконечную череду вспышек и провалов во тьму. Я не понимал, длился этот кошмар минуты или часы. Сознание отказывалось воспринимать что-либо, кроме базовых инстинктов: замахнуться, ударить, отпрыгнуть, швырнуть в надвигающуюся тварь ослепляющую гранату.
Мои движения стали механическими, деревянными. Я был кузнечным молотом, который без устали обрушивается на раскаленный металл, не думая о форме, не видя итога. Замах, удар. Еще замах, еще удар. Мои мускулы горели огнем, которого я не чувствовал, легкие выли в грудной клетке, но до моего мозга доносился лишь отдаленный, приглушенный звук.
С каждой новой вспышкой «солнечного снаряда» я ощущал, как из меня выкачивают жизнь. Это было похоже на то, как если бы из твоего тела выдергивали все вены разом. Сила уходила, оставляя после себя свинцовую, невыносимую тяжесть. Мир замедлялся, звуки становились глухими, краски блекли. Я видел, как лезвие моего меча движется к цели с чудовищной, неестественной медлительностью. А потом свет гас. И тьма, как прилив, накатывала обратно, принося с собой призрачное, обманчивое ощущение силы. Но это была не моя сила. Это была сила вампира, сила сына ночи, и она возвращалась лишь для того, чтобы я мог снова швырнуть очередной снаряд и снова стать беспомощным смертным. Это был порочный, изматывающий круг. Адская карусель, где ты поочередно то становишься богом, то жалким червем.
И вот, в одной из таких вспышек, я увидел это.
Серафиэль. Мой создатель. Мой учитель. Столп невозмутимости и силы, что стоял неколебимо с самого начала. Он сражался с тремя химерами одновременно. Его движения были все так же безупречны, его клинок — продолжением его воли. Но я увидел то, чего раньше не замечал. Как один из черных, жилистых щупалец, пронзенный и тлеющий, упал ему под ноги. Серафиэль, уворачиваясь от удара когтистой лапы, наступил на него. И в этот миг из полутьмы, из самой стены, выросло еще одно щупальце. Тонкое, как хлыст, и невероятно быстрое. Оно не стало атаковать его в доспехи. Оно метнулось в его лицо.
Серафиэль резко отклонился, но было поздно. Острый, как шило, кончик щупальца вонзился ему в глаз.
Он не вскрикнул. Он лишь замер на долю секунды. Его единственный уцелевший глаз, широко распахнутый, смотрел в пустоту с выражением не боли, а глубочайшего, безмолвного изумления. Казалось, он не мог поверить, что это случилось именно с ним. Что его вечность может оборваться здесь, в этой вонючей норе, от удара в глаз.
Этой доли секунды хватило. Одна из химер, массивная, с телом носорога и хвостом скорпиона, рванулась вперед и с размаху вонзила свое ядовитое жало ему в грудь, прямо под ребра.
Серафиэль вздрогнул. Его меч выпал из ослабевшей руки и со звоном ударился о камень. Он медленно, очень медленно опустился на колени. Его спина оставалась прямой. Он не упал. Он так и застыл — на коленях, с воткнутым в глаз и в грудь оружием врага, с лицом, обращенным к тьме, которую он столько веков пытался сдержать.
И в этот миг что-то во мне оборвалось. Последняя нить, связывающая меня с реальностью, с надеждой, с самим смыслом этого боя. Если пал он, древний, могущественный, непобедимый Серафиэль, то, что же оставалось нам? Мне? Последним ошметкам нашего братства?
Мысль о том, что бой закончится смертью всех нас, перестала быть пугающей гипотезой. Она стала единственной, неумолимой реальностью. Исход был предрешен. Мы просто отмеряли последние секунды, последние взмахи клинка перед тем, как нас сомнут.
И тогда я перестал чувствовать. Совсем. Боль в мышцах, тяжесть в легких, ужас от вида павших товарищей, горечь от гибели Серафиэля — все это ушло. Меня накрыла волна странного, ледяного спокойствия. Я был словно под гипнозом. Мои глаза видели, руки двигались, но мной управлял не разум, а некий глубинный, человеческий инстинкт. Инстинкт воина, который, даже умирая, будет идти вперед.
Я перестал видеть отдельных химер. Передо мной было лишь море враждебной плоти, которое нужно было рубить. Я шел вперед. Замах, удар. Шаг. Еще замах, еще удар. Еще шаг. Я не видел, куда иду. Я не видел, что творится по бокам. Я просто пробивал себе дорогу сквозь эту живую стену из клыков, когтей и щупалец.