Он остановился в двух шагах, его взгляд скользнул по ряду тел, а затем вернулся ко мне. В его глазах не было ни отвращения, ни сочувствия. Лишь удовлетворение мастера, глядящего на удавшееся творение.
«Встань, Луций Валерий Кассий. Твоя старая жизнь кончилась на том песке. Пора учиться ходить в новой».
Мое тело не повиновалось мне. Оно, только что сотрясаемое судорогами рвоты, теперь застыло, скованное невидимыми оковами. Это был не паралич страха, что сжимал горло на арене перед первым боем. Это было нечто иное, более глубокое и фундаментальное. От этого человека, от его самого присутствия, исходила Сила. Древняя. Я, римский крестьянин и кузнец, не понимал, что такое «древность» в философском смысле, но я чувствовал ее кожей, каждой порой своего изменившегося тела. Это была тяжесть веков, холод глубин, в которых не бывает солнца. Это была мощь, против которой моя кузнецкая сила, сила, побеждавшая на арене, была ничтожна, как усилие комара.
Он сделал шаг ко мне. Его тень, отброшенная тусклым светом, легла на меня, и мне показалось, что температура в каменном склепе упала еще на несколько градусов. Он протянул руку. Длинные, бледные пальцы, удивительно изящные для воина, приблизились к моей обнаженной груди, к тому самому месту, где под свежим рубцом затаилась память о смертельной ране.
Я зажмурился, ожидая прикосновения льда или жара. Но не ощутил ни того, ни другого. Не было ни температуры, ни даже физического давления его кожи на меня. Было… иное. Словно он коснулся не плоти, а самой моей сущности. В точке соприкосновения возникло странное ощущение – гуляние, резонанс, будто по струне моего существа провели смычком. По моему телу пробежала волна не тепла, а чистой, нефильтрованной энергии. Она была острой, как удар кинжала, и в то же время живительной, как глоток ледяной воды в пустыне. Эта энергия на мгновение затопила ломоту в мышцах, отодвинула ужас, заставила мое сердце (бьется ли оно еще?) сделать один-единственный, оглушительно громкий удар где-то в глубине груди.
И в этот миг я осознал нечто, от чего кровь окончательно застыла в жилах. Его губы. Его губы не шевелились.
Он стоял неподвижно, как изваяние, его лицо было маской спокойного наблюдения. Но голос… тот самый, тихий и безразличный, продолжал звучать. Он не раздавался в спертом воздухе подвала, не отражался от каменных сводов. Нет. Он возникал прямо у меня в голове, рождался в самой сердцевине моего сознания, обходя уши. Это был мысленный шепот, вползающий в душу, от которого невозможно было заткнуть уши или отвернуться.
«Луций, ты теперь свободен».
Свободен? Слово, полное для меня надежды и света, в его устах звучало леденящей душу насмешкой. Я лежал в подвале, уставленном трупами, в теле, которое не было моим, и слышал в собственной голове голос демона.
«Свободен не только от людской суеты, нищеты, страха завтрашнего дня.»
В моем сознании, помимо моей воли, всплыли образы. Пыльная дорога к дому. Пустой котел. Голодные глаза Ливии. Тяжелый камень беспокойства в груди, что я таскал с собой каждый день. И я почувствовал, как что-то внутри меня откликается на эти слова. Да, от этого я был свободен. Эта ноша была сброшена. Но какою ценою?
«Ты свободен от всего этого. От самой жизни с ее тленными заботами, ее хрупкими привязанностями, ее неизбежной болью».
Его «голос» был тихим, но каждое слово входило в меня, как гвоздь. Он не просто говорил. Он констатировал факт. Он перечислял список того, что было отнято. Жизнь. Заботы. Привязанности. Все, что составляло суть Луция Валерия Кассия, объявлялось ненужным хламом, бременем, от которого меня «освободили».
Я лежал, не в силах пошевелиться, пригвожденный к каменному ложу не силой его мускулов, а тяжестью этой ужасающей истины, которую он вкладывал прямо в мой разум. Я был свободен. Свободен, как призрак. Свободен, как этот холодный камень под моей спиной. Свободен от всего, что когда-либо делало меня человеком. И в этой новой, дарованной мне свободе, не было ничего, кроме всепоглощающей, абсолютной пустоты.
«...Ты теперь свободен. Но есть обратная сторона монеты, которую кладут умершему на глаза, чтобы заплатить Харону. Ты не увидишь ее, Луций. Ты не увидишь солнца таким, каким видел его раньше. Ты не увидишь лица своих детей...»
Эти слова, прозвучавшие в самой сердцевине моего разума, ударили больнее любого меча. Они не просто констатировали факт – они выжигали душу. В моем воображении, ярком и неумолимом, возник образ Ливии и Марка. Их смех, теплые прикосновения маленьких рук, доверчивые глаза... И тут же на эти картины легла черная, непроницаемая пелена. Вечная завеса между мной и ими. Я не увижу, как они растут. Не увижу, как Ливия выйдет замуж. Не услышу, как Марк назовет меня отцом. Я был изгнан из их будущего, став вечным пленником собственного прошлого.