Вспышки «солнечных снарядов» теперь были для меня лишь моментами слепоты и слабости, которые нужно было перетерпеть, чтобы снова обрести силу для нового удара. Я не думал о том, что они кончатся. Я не думал о том, что остался один. Я был автоматом. Молотом. Орудием смерти, которое, пока его не сломали, будет продолжать свое движение — вперед и вниз, разрушая все на своем пути.
Я бил и шел вперед. Потом снова бил и снова шел вперед. Мир сузился до размеров лезвия моего меча и того клочка тьмы, что был прямо передо мной. Я уже не был Луцием. Я был движением. Я был ударом. Я был последним, отчаянным вздохом умирающего легиона, который даже в агонии не забыл, как нужно сражаться.
Я уже не видел ни своих братьев, ни химер. Мир свелся к хаотическому танцу черных, жилистых щупалец, которые хлестали меня из тьмы со всех сторон. Я отбивался, как загнанный зверь, рубя их своим зазубренным мечом, чувствуя, как от каждого удара по ним вверх по руке отдается тупая, злая вибрация. Они были повсюду — с потолка, со стен, из-под ног. Казалось, сама пещера пыталась меня поглотить, перемолоть в своей каменной утробе.
И вдруг я прорвался. Щупальца отхлынули, словно испуганные, и я очутился в огромной, круглой пещере. Воздух здесь был особенно густым и сладковато-медным, от него першило в горле. И в центре этого зала, на естественном каменном пьедестале, стояло Нечто.
Это был кристалл. Похожий на тот, что хранился в доме Серафиэля — такой же огромный, ограненный неведомой рукой. Но если семя в нашем убежище излучало холодный, чистый, голубоватый свет жизни, то этот… этот горел темно-красным. Не цветом крови или огня, а каким-то глубинным, багровым сиянием, словно раскаленный докрасна уголь, погруженный в самую сердцевину тьмы. От него исходила та самая, давящая, оскверняющая энергия, что наполняла всю пещеру. Это было не семя жизни. Это была его противоположность.
Мысль пронеслась в моем изможденном сознании, холодная и ясная, как удар стали. Если у Серафиэля было семя Древа Жизни, порождающее и охраняющее, то, что это? Семя Порчи. Сердцевина того самого зла, что порождало Химер и их рабов. Источник этой всей гнили.
Я не раздумывал. Инстинкт, тот самый, что вел меня сквозь ад боя, сработал без команды. В моей разгрузке оставался последний «солнечный снаряд». Я вырвал его, дернул шнур и швырнул прямо к подножию багрового кристалла.
Ослепительная вспышка белого света ударила по пещере. И в этот раз она была иной. Она не просто ослепила и ослабила. Она вступила в яростную реакцию с багровым сиянием. Корни, оплетавшие стены зала, взвыли — не метафорически, а буквально, издав пронзительный, скрежещущий звук. Они вспыхнули, как сухая солома, и по ним побежал яростный, очищающий огонь.
А затем я бросил в кристалл то, что было у меня в другой руке. Горящий обломок факела, который я, сам не помня зачем, подобрал и пронес сквозь весь бой.
Факел, кувыркаясь, описал в воздухе дугу и врезался в основание Семени Порчи.
И оно… запищало. Тонко, пронзительно, как живое существо, которому причинили невыносимую боль. Его багровое сияние дрогнуло, померкло, а затем сменилось на ядовито-оранжевое, тревожное и нестабильное. От него повалил едкий черный дым.
И в тот же миг мои силы иссякли окончательно. Это было не похоже на временное ослабление от «солнечного снаряда». Это было тотальное, полное опустошение. Из меня ушло все. Даже та небольшая доля энергии, что позволяла мне стоять. Ноги подкосились, и я рухнул на каменный пол. Меч выскользнул из ослабевших пальцев.
Я лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел на пылающий кристалл. Вокруг бушевал огонь, пожирая корни, заполнявшие пещеру. Слышались отдаленные, предсмертные вопли Химер, лишавшихся своего источника силы.
И до меня дошло. Абсолютная, оглушительная тишина. Ни криков братьев, ни звона мечей. Ничего.
Я остался один. Последний. И передо мной, в центре всеобщего разрушения, пылало сердце тьмы, которое я, кажется, только что убил.
Я был один. Луций Валерий Кассий. Бывший кузнец. Бывший гладиатор. Сын Ночи. И, возможно, последний свидетель того, как закончилась великая война, о которой мир никогда не узнает.
Я лежал, не в силах пошевелиться, наблюдая, как оранжевое свечение Семени Порчи становится все более неистовым, переливаясь в багровых и кровавых тонах. Воздух трещал от энергии, огонь пожирал последние корни на стенах, и казалось, что сама пещера вот-вот рухнет под тяжестью этого финального акта разрушения.
И вдруг раздался звук — не грохот, а скорее глухой, скорбный хруст, словно ломалась кость самого мира. Огромный багровый кристалл раскололся. Трещина прошла от вершины до основания, и из нее хлынула густая, черная, как деготь, жидкость. Она не просто текла — она сочилась, пульсируя, словно яд из лопнувшего нарыва, и там, где она касалась камня, камень шипел и темнел, покрываясь коркой мертвой, спекшейся породы.