«...Но ты сможешь им помогать, приближаясь к ним в тенях, направляя удачу, отводя опасность. Стань их незримым гением-хранителем. Это твой удел теперь».
Помогать? Приближаться в тенях? Что это значило? Стоять за спиной, невидимый и неслышимый, смотреть, как они стареют, плачут, умирают, оставаясь таким же? Это была не милость. Это была самая изощренная пытка, какую только можно было придумать. Бесконечное приближение к роднику, утолить жажду из которого никогда не удастся.
Он сделал паузу, и его бездушный взгляд медленно обвел лежащие вокруг нас тела. Фракиец, мурмиллон, секутор... Все, чьи жизни я забрал.
«Я дал тебе силу всех этих воинов. Их ярость, их мастерство, их последние всплески жизни... они теперь твои. Их кровь стала твоим нектаром, их смерть – твоим рождением. И потому...»
Он снова посмотрел на меня, и в его глазах, казалось, вспыхнули крошечные звезды ледяного огня.
«...ты теперь мой друг. Мой воин. Я дам тебе все, что ты пожелаешь в этой вечной жизни. Богатство, власть, знания... Все, чего не мог иметь Луций-кузнец. Но помни: ты – мой. И я – твой. Навеки».
Навеки. Слово повисло в тихом воздухе склепа, отяжелевшее от бесконечности, которую оно в себе несло. Оно звучало не как обет, а как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий.
Шок, в котором я пребывал, сменился хаотическим вихрем мыслей. Они метались в моей голове, как перепуганные птицы в запертой клетке. Кем был этот... этот человек? Он говорил о вечности так, как я говорил о смене времен года. От него исходила мощь, перед которой меркли легенды о героях. Бог? Но какой из известных мне богов был так жесток и милостив одновременно? Мрачный Плутон, владыка подземного царства? Но он не ходил среди смертных в облике гладиатора.
Может, джинн? Дух из восточных сказок, что исполняет желания, но взыскивает за это ужасную цену? Но его власть казалась слишком абсолютной, слишком... личной.
Или... или я и вправду мертв? Может, это и есть чистилище? Не огненная река, а холодный каменный склеп, где мою душу испытывают, заставляя принять свою новую природу, отречься от всего, что я любил? Может, этот холодный, спокойный голос в моей голове и был голосом моего судьи и тюремщика?
Я смотрел на него, на это бледное, искаженное отблесками факела лицо, и не видел в нем ни божественного величия, ни демонической злобы. Лишь бездонную, нечеловеческую усталость и холодную, безразличную уверенность в своей правоте. Он не был ни богом, ни джинном. Он был чем-то другим. Чем-то древним. И теперь, по его воле, и я становился частью этой древности. Не богом, не духом, а вечным воином в чужой войне, тенью, обреченной сторожить тех, кого она больше не может обнять.
Он не ждал ответа. Мое молчание, мой паралич воли — все это было для него уже данностью, частью ритуала перерождения. Его взгляд, холодный и методичный, скользнул по ряду тел и остановился на руке самнита, на том самом бронзовом перстне, что вызвал во мне когда-то волну тоски и памяти.
Он подошел к телу с той же небрежной легкостью, с какой подходят к поленнице. Его пальцы, длинные и бледные, коснулись руки мертвеца. Не было ни отвращения, ни почтения к смерти. Лишь практическая необходимость. Легким движением он сорвал перстень с окоченевшего пальца. Металл скрипнул, словно кость.
Затем он повернулся ко мне. В его глазах не было дара. Был акт клеймения. Он взял мою руку — мою собственную, мозолистую руку кузнеца, теперь мертвенно-белую и холодную, — и надел перстень на мой палец. Прикосновение его кожи было таким же пустым, как и в первый раз: ни тепло, ни холод, лишь смутный резонанс в глубине существа. Бронза, еще хранившая отблеск чужой жизни, обхватила мою плоть. Это был не подарок. Это была печать. Напоминание о цене.
«Вставай».
Слово прозвучало в моей голове не как просьба или приказ, а как закон природы, не терпящий возражений. И мое тело подчинилось. Мускулы, еще недавно одеревеневшие от ужаса и боли, пришли в движение сами по себе. Я отбросил окровавленную простыню и поднялся со скамьи, чувствуя под босыми ногами шершавый, холодный камень пола. Я стоял перед ним, голый, жалкий, покрытый стянувшимися шрамами, как только что ощипанная птица.
Он уже отошел к следующему телу — могучему мурмиллону. Наклонился, расстегнул пряжку на толстой, дубленой коже наплечника. Сорвал его с мертвого тела с глухим шелестом и бросил мне под ноги. Кусок доспеха упал с тяжелым стуком.
«Одевайся».
Я наклонился и поднял его. Руки действовали сами, привычно застегивая ремни на моем плече. Кожа была грубой, пахшей потом, кровью и страхом ее прежнего владельца. Запах был осязаемым, густым, он въедался в ноздри, но уже не вызывал рвоты. Лишь горький осадок на душе.