Он двигался дальше, по этой линии павших, как сборщик дани на поле боя. С фракийца он снял прочные, хоть и потертые, штаны из плотной ткани и крепкий пояс. С секутора — добротные кожаные поножи. С другого — рубаху, пропитанную смертельным запахом. Каждый предмет он срывал с той же безжалостной эффективностью и бросал мне, не глядя.
Я одевался. Механически, без мысли, словно марионетка. Натягивал чужие штаны, затягивал чужой пояс, прилаживал к ногам чужие поножи. Каждый кусок кожи, каждый лоскут ткани был когда-то частью кого-то. Каждый из этих людей — фракиец, самнит, мурмиллон — так же, как и я, готовился к играм. Чистил доспех, точил меч, лелеял в сердце ту же самую надежду: выжить, победить, получить эти проклятые сестерции и обеспечить свою жизнь, вернуться к своей семье, к своей любви, к своему очагу.
Теперь им ничего не было нужно. Ни доспехов, ни золота, ни надежды. Они были просто мясом, пустой оболочкой. А их доспехи, их последние пожитки, теперь надевал я. Падальщик. Стервятник, пирующий на останках своих жертв. Я облачался не просто в одежду. Я облачался в их несбывшиеся мечты, в их украденное будущее.
И кем же я становился в его руках? Он назвал меня другом. Воином. Но, одеваясь в это трофейное тряпье, собранное с мертвецов, я чувствовал себя не воином, а орудием. Не другом, а рабом. Его «дружба» была столь же холодна и мертва, как эти пальцы, на которые он надел мне ворованный перстень. Он был не богом и не джинном. Он был тем, кто распоряжается смертью. Тем, кто превращает жизнь в вечное проклятие. Чертом? Возможно. И теперь я был в его руках. Его вечным солдатом. Его тенью. Его монстром.
Солнце уже клонилось к закату. Его последние, почти горизонтальные лучи пробивались сквозь узкие, зарешеченные проемы у самого потолка подвала, прорубая в пыльном мраке длинные, золотисто-багровые клинки. Один из них упал прямо на мое бедро, облаченное в чужие кожаные штаны.
И я... почувствовал его.
Но это было не то чувство, которое я помнил. Я помнил, как солнце, палящее на арене, жгло кожу, заставляло пот ручьями стекать по спине, наполняло тело усталой, согревающей истомой. Теперь же... не было ни тепла, ни жжения. Не было физического ощущения температуры.
Был лишь поток. Поток чистой, нефильтрованной, ослепительной энергии. Она вливалась в меня через кожу, через глаза, впитанная из того солнечного луча. Она была огненной, могучей, почти неистовой, но лишенной всякого уюта, всякого жизненного комфорта. Это был не зной, а сила. Сила, что заставляла каждую частицу моего существа вибрировать, наполнялась ею, словно сухая губка, но не могла с ней согреться.
Он двинулся к выходу — не двери, а низкому, арочному проходу, ведущему вверх по грубо отесанным ступеням. Я последовал за ним, ведомый незримой нитью. Выйдя из склепа, я ступил на вечернюю землю. Последний свет дня обрушился на меня. И снова — не тепло, а шквал. Целая симфония энергий, каждая — со своим голосом.
Воздух, что я вдохнул, не был просто смесью запахов пыли, травы и далекого дыма очагов. Нет. Он был плотным, вибрирующим коктейлем. Каждая молекула пела. Я чувствовал энергию влаги, испаряющейся с охлаждающейся земли — прохладную, влажную, текучую. Энергию пыли, поднятой за день, — сухую, колючую, раздражающую. Энергию далекого дыма — едкую, тревожную, несущую в себе отголоски жизни, которая была мне теперь недоступна. Я не ощущал ветра как дуновения на коже. Я чувствовал его силу — несущую, давящую, наполненную мириадами невидимых частиц, каждая из которых оставляла во мне свой энергетический след.
Я опустил взгляд. Моя босая нога стояла на камне, нагретом за день. И вновь — не тепло. Лишь глухой, мощный, устойчивый гул уходящей солнечной мощи, что еще хранил в себе камень. Он был как остывающий горн в моей кузне, от которого уже не веет жаром, но все еще исходит сокрушительная сила накопленного пламени.
Это был новый мир. Мир, лишенный красок чувств, но наполненный до краев ослепительной, оглушительной симфонией сил. Я был слеп к его красоте, но прозрел к его сути. И в этой сути не было ничего человеческого. Лишь бесконечный, равнодушный поток энергий, в котором мне предстояло существовать вечность.
Я стоял, оглушенный этой новой реальностью. Мир превратился в хаотический оркестр невидимых сил, где каждый камень, дуновение ветра и луч угасающего солнца выкрикивал свою собственную, мощную ноту. Это было одновременно ослепительно и невыносимо. Инстинктивно, пытаясь спастись от сенсорного потопа, я плотно зажмурился.