И в ту же миллисекунду, в глубине сознания, вспыхнуло видение. Ясное, как утро, и от этого — вдвое более мучительное.
Я увидел наш дом. Ту самую хижину из глины и камня. Внутри, в скудном свете масляной лампы, за грубым деревянным столом сидели они. Децима. Ливия. Марк. Лицо жены было бледным и замкнутым, в глазах — пропасть тихой скорби, которую она пыталась скрыть от детей. Ливия, моя хрупкая девочка, молча ковыряла ложкой в миске с похлебкой.
И тут Марк, мой коренастый, упрямый мальчик, поднял на мать свои большие, серьезные глаза.
— Мама, а где наш папа? — его голос, такой знакомый и сейчас пронзивший меня, как клинок, прозвучал в абсолютной тишине моего разума. — Уходя, он сказал, что принесет подарки. И мы уедем. Мы будем жить не здесь, а далеко. В красивом доме, где всегда пахнет хлебом.
Его слова, полные детской, непоколебимой веры, повисли в воздухе. Децима вздрогнула, ее губы дрогнули, но она собрала всю свою волю, чтобы улыбнуться. Фальшивая, дрожащая улыбка.
— Он... он скоро вернется, сынок. Он сильный. Он сдержит слово.
В этот миг я почувствовал, как могу быть там. Не просто видеть, а ощутить запах дыма из очага, шершавость дерева стола под ее ладонью, тепло лампы. Я потянулся к ним, всем своим существом, забыв кто я и где я...
И тут видение оборвалось. Резко. Грубо. Словно меня с огромной высоты швырнули вниз, на твердый, безжалостный камень нового бытия. Я физически вздрогнул, глаза сами распахнулись, и ослепляющая симфония энергий снова навалилась на меня.
Он стоял ко мне спиной, но, казалось, чувствовал каждое движение моей души. Не оборачиваясь, его голос прозвучал в моей голове, холодный и размеренный, без единой ноты удивления.
«Тебе еще будет время привыкнуть к твоим возможностям».
Он медленно повернулся. Его взгляд был направлен на меня, но казалось, что он видит сквозь меня, ту самую сцену в хижине, что только что сгорела в моем сознании.
«Да. Ты увидел свою семью. Семью, которая сейчас за несколько сот миль отсюда». Он произнес это как констатацию факта, без эмоций. «Твое сознание, освобожденное от забот плоти, ищет якоря в прошлом. Оно тянется к самым сильным воспоминаниям. Но сейчас это — лишь отголоски, сны наяву. Я научу тебя не просто видеть. Я научу тебя... быть там. Там, где ты помнишь. В местах, что когда-то были твоим домом. Ты сможешь ходить по этим воспоминаниям, как по реальной земле. Стать призраком в собственном прошлом. Это станет твоей силой. И твоим проклятием».
Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень чего-то древнего и знающего.
«Но всему свое время, Луций. Сначала ты должен научиться ходить в этом новом мире. Потому что тот, прежний, для тебя больше не существует.»
Глава 2. Симфония
Я стоял, все еще ощущая на себе отзвук того видения — призрачное тепло хижины смешивалось с леденящей симфонией энергий ночного мира. Отчаяние и горечь от осознания своей новой природы поднялись во мне черной волной. Я обернулся к нему, к этому бледному властелину моей вечности, и мой вопрос родился не в горле, а в самой глубине разума, вырвавшись наружу сокрушительным порывом мысли:
«Вы… или ты… Кто ты? Мой спаситель? Рабовладелец? Или просто покоритель моей жизни?»
Он обернулся медленно. На его лице не было ни гнева, ни раздражения. Лишь тень невыразимой, копящейся веками усталости. Его ответ прозвучал в моем сознании, и каждый слог был тяжел, как глыба гранита.
«Я слышу этот вопрос не в первый раз. И не в тысячный. Он звучит в уме каждого, кого я поднимаю из праха. И на него нет простого ответа».
Он сделал шаг ко мне, и казалось, что с ним движется сама тьма.
«Я есть всё, Луций. И ничто. Я был в тот миг, когда мир родился из хаоса. Я видел, как земля была огненным шаром, а луна — осколком, сорвавшимся с ее раскаленной плоти. Я видел, как первая капля упала в остывающий океан, и как из этой реки времени и вещества сформировалась первая, самая прочная форма жизни… та, что будет существовать, пока не погаснет последняя звезда».
Его мысленный голос стал тише, но от этого лишь весомее.
«И затем… появились вы. Мы… или вы? Так я уже был, а вас — еще нет. Тот, кто создал меня — если он вообще существовал — был великим шутником. Ибо он дал мне суть — наблюдать. Наблюдать, как молекула за молекулой, жизнь слепила из глины и света подобие меня. Существо, способное ходить под солнцем, любить, стареть, умирать… всё то, что было для меня вечной загадкой».
Он ненадолго замолчал, и в этой паузе я ощутил груз бесчисленных тысячелетий.
Он резко поднял голову, и в его глазах снова вспыхнул тот ледяной огонь, сметая тень боли.