Солнце окончательно скрылось за зубчатым горизонтом, за черными силуэтами пальм, но для моего тела это не значило ровным счетом ничего. Ни прохлады наступающего вечера, ни усталости после долгого дня. Лишь смена одной энергии на другую — ослепительная ярость дня сменилась глухим, бархатным гудением ночи. Эта пустота в ощущениях была хуже любой боли.
Я снова повернулся к нему, к этому вечному скитальцу, в чьих руках теперь была моя судьба. Вопрос, рожденный отчаянием и жаждой хоть какого-то понимания, снова прорвался из самой глубины моего существа:
«И каким же богом вы являетесь?»
Он замер. Не ответил сразу, как раньше. Казалось, мой вопрос заставил его рыться в гигантских, запыленных архивах своей памяти. Он медленно повернул ко мне лишь половину лица, оставив другую в тени. В его профиле, освещенном первым бледным светом восходящей луны, читалось не сосредоточенное раздумье, а нечто иное — скучающее припоминание, словно он перебирал давно забытые игрушки.
Пауза затянулась. Наконец, его мысленный голос прозвучал с оттенком легкой, почти насмешливой небрежности:
«Меня называли бесчисленным множеством имен. Именами, которые давали мне те, кто боялся тьмы, кого манила смерть, кто поклонялся невидимому. Но сейчас…» — он слегка повернул голову, и его взгляд, полный холодной луны, встретился с моим, — «…сейчас мне ближе имя Плутон. Некоторые, впрочем, упрямо зовут меня Аидом. Суть от этого не меняется.»
Я слушал его, и мой разум, еще не оправившийся от шока перерождения, цеплялся за эти имена, как за обломки разбитого корабля в безбрежном океане вечности. Если он — Плутон, владыка подземного царства, то…
«Да… нас много таких», — мысленно продолжил я, ощущая странную смесь ужаса и надежды. «И ты знаешь их всех? Зевса-Громовержца? Юнону, его супругу? Марса, что ведет войны? Гермеса, что носится между мирами? Нептуна, что укрощает моря?..»
Имя каждого бога отзывалось в моей памяти эхом из детских легенд и страхов. Они были реальны. Все они были реальны. И они где-то здесь, бродят среди смертных, нося свои вечные маски.
Плутон усмехнулся. Это был не звук, а ледяная волна, прошедшая по моему сознанию.
«Знаю. Слишком хорошо. Мы все — дети одного заблуждения. Или одной великой шутки». Его мысленный голос стал тише, уходя вглубь, в самые темные уголки памяти. «Тот, кто нас создал,… а может, и не создавал, … был до нас. И мы никогда не узнаем, был ли он богом, случайностью или сном самой вечности. Мы просто… появились. И обречены, нести свои имена и свои роли, пока не рассыплется в прах последний камень этого мира».
Мы шли по узким, погружающимся в вечерние сумерки улочкам, ведущим от подножия амфитеатра. Воздух, еще недавно дрожавший от оглушительного рева толпы, теперь затихал, наполняясь обыденными звуками наступающей ночи: ссорой пьяниц у таверны, скрипом повозки, доставляющей товар, смехом женщин где-то в глубине переулка.
И тут я осознал нечто странное. Люди. Они были повсюду. Рабы с кувшинами на головах, спешащие патриции в носилках, торговцы, убирающие свои лотки. Они проходили совсем рядом, их плечи почти касались моих, но… никто не смотрел на меня. Никто.
Всего несколько часов назад этот самый город, затаив дыхание, выкрикивал мое имя. «Луций! ЛУЦИЙ!» — этот рев стоял в ушах, он был физически осязаем. Я был героем, мимолетным божеством арены, в чью честь летели цветы. А теперь я был пустым местом. Невидимкой. Призраком, бредущим по улицам, которые еще помнили его триумф.
Один легионер, грубый и запыленный, шел мне навстречу, громко разговаривая с товарищем. Он, не глядя, оттолкнул меня плечом, чтобы пройти, и даже не обернулся, пробормотав что-то невнятное под нос. Его прикосновение не оставило ни боли, ни обиды — лишь ледяное осознание. Я был для него не более значим, чем столб у дороги. Миг славы умер вместе с последним криком на арене. Для этих людей Луций Валерий Кассий уже не существовал. Он был вчерашним зрелищем, обеденной сказкой, которую рассказали и забыли.
И в этой пронзительной, унизительной незримости таилось начало моего бессмертного проклятия.
Мы продолжали двигаться сквозь вечерний город, и это странное ощущение незримости начало обретать новую, извращенную форму. Да, я был свободен. Свободен от суеты, от ожиданий, от взглядов, полных зависти или жалости. Я был тенью, скользящей меж огней, и в этой анонимности была своя, горькая, независимость.
Но как только эта мысль оформилась, из самых потаенных глубин души, словно прилив, нахлынула другая. Дом.
И в тот же миг пространство передо мной смазалось. Пыльные римские улочки растворились, и я снова увидел ее. Нашу хижину. Масляная лампа отбрасывала на стену дрожащие тени. Децима, моя Децима, стояла у грубого ложа, куда уже уложила Ливию и Марка. Ее движения были усталыми, автоматическими. Она поправила одеяло на плече у дочери, провела рукой по спутанным волосам сына.