И вдруг она замерла. Ее спина выпрямилась. Медленно, очень медленно, она обернулась. Ее взгляд был направлен не на дверь, не в окно. Он был устремлен в пустоту, в самый угол комнаты, где царила густеющая тьма. Но ее глаза… они были не просто рассеянными. В них была напряженная, почти болезненная сосредоточенность. Она всматривалась. Всматривалась прямо в ту точку, откуда, казалось, я на нее смотрел. Ее губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, назвать имя, но звук застрял в горле. Она не видела меня. Но она ощущала. Ощущала призрачное присутствие, далекий, тоскующий взгляд, протянувшийся через сотни миль.
Это длилось всего мгновение. Потом она содрогнулась, словно от озноба, потупила взгляд и, поглаживая руку спящего Марка, снова отвернулась. Но этот миг — миг ее безмолвного оборачивания, ее интуитивного прозрения — врезался в меня острее любого клинка. Я был свободен от людей, но навсегда прикован к этому взгляду, который искал меня в пустоте.
Мы шли дальше, и тишина между нами снова стала тягостной, нарушаемая лишь эхом наших шагов по брусчатке. Факелы в железных держателях на стенах домов отбрасывали трепещущие оранжевые круги света, в которых плясали ночные мотыльки. Этот вечерний мир был завораживающим — не своей красотой, а своей новой, энергетической структурой, которую только я мог видеть. И именно это осознание заставило меня снова нарушить молчание, на сей раз вопросом, который жёг мне душу с самого начала:
«Так всё-таки… как тебя зовут сейчас?»
Он снова остановился. Казалось, мои вопросы стали для него неким утомительным, но неизбежным ритуалом. Он замер, его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в темные лабиринты памяти, где столетия стирали имена, как волны стирают надписи на песке. Наконец, его мысленный голос прозвучал тихо, словно он произносил слово, давно забытое и покрытое пылью:
«Серафиэль.»
Он не стал ничего пояснять. Не было ни величия, ни гордости. Просто имя. Чужое, отзвучавшее. Мы снова пошли, и я погрузился в пучину собственных мыслей. Этот завораживающий вечер…. был ли он таким из-за факелов и ночного воздуха, или потому, что я ощущал мир уже не как человек, а как.… И тут меня осенило. Острая, режущая мысль, что висела в воздухе с момента моего пробуждения в склепе.
«А…. кто я такой сейчас?» — спросил я, и в этом мысленном вопросе прозвучала вся моя потерянность.
Серафиэль снова повернулся. На его бледных, ассиметричных губах играла легкая, почти невидимая усмешка. В его глазах, отражавших пляшущие огни, не было насмешки. Скорее, некое подобие понимания, холодного и отстраненного.
«Сын Ночи», — произнес он просто, и эти два слова прозвучали как окончательный приговор, смывающий в небытие всё, чем я был когда-то. Луций Валерий Кассий, кузнец, муж, отец, гладиатор — всё это умерло. Остался лишь Сын Ночи.
Глава 3. Сын Ночи
Я шел за ним. По, темным, опустевшим улицам, где теперь царили лишь ветер да отблески далеких факелов. Шел, как овечка за пастухом, послушный и безвольный. И самое ужасное было не в этом послушании, а в том, что происходило у меня внутри.
Всего несколько часов назад мысль о доме, о Дециме и детях, была единственной точкой опоры в этом хаосе. Она жгла изнутри, вызывая и боль, и тоску. А сейчас она стала приглушенной, отдаленной, словно доносилась из-за толстой стеклянной стены. Я вспоминал их лица, и в ответ не возникало того сокрушительного удара горя. Лишь тихая, печальная дымка, как при воспоминании о давно умершем родственнике.
Вместо этого весь мой разум, все мое внимание, было приковано к высокой, темной фигуре, идущей впереди. Серафиэль. Это имя, чуждое и мелодичное, звенело в моей голове, вытесняя все остальное. Кто он? Не Плутон, не Аид, не Адам. Серафиэль. Что оно значило? Шестикрылый ангел у престола Господня? Но в нем не было ничего ангельского. Лишь древняя, бездонная тьма.
И кто я? Почему именно Сын Ночи? Эти слова не были просто поэтическим образом. Они ощущались как определение, как суть. Ночь. Не просто время суток, а нечто фундаментальное. Первозданная тьма, из которой все вышло и в которую все вернется. И я был ее сыном. Не чадом, рожденным от плоти, а порождением, возникшим из ее лона в результате странного ритуала на арене и в каменном склепе.
Я смотрел на его спину, на плавные, беззвучные движения, и чувствовал не страх и не ненависть, а жгучее, почти мистическое любопытство. Он был загадкой, ключом к моей новой природе. И пока я шел за ним, моя человеческая жизнь, моя человеческая тоска отступали, замещаемые странным, холодным влечением к этой тайне. Я все еще помнил их. Но теперь эта память была тенью, а реальностью — он и зовущая бездна ночи, частью которой я внезапно стал.