— На хрен этого Аякса, — пробормотал Катон себе под нос сквозь стиснутые зубы.
Декурион, ведший своего коня за повод рядом с Катоном, посмотрел на него.
— Господин?
— Что тебе? — Катон ожег его яростным взором.
— Мне показалось, что ты что-то сказал. Что-то вроде приказа.
— Нет. Ничего такого. Совсем ничего. — Катон подошел к боку коня. — По коням!
Лошади еще тяжело водили боками, и готовый протестовать декурион с неудовольствием посмотрел на Катона, но передумал. Усталые всадники турмы поднялись в седла и взяли поводья.
— Шевелитесь! — рявкнул Катон на самых медлительных. — Если мы опоздаем, одни только боги сумеют помочь вам.
— Господин, — декурион подвел своего коня ближе к Катону и понизил голос, — парни устали.
— Мне-то что! Нам нужно как можно быстрее попасть в Гортину. Понял?
— Господин, особого смысла торопиться в Гортину нет. — Он показал на своих людей. — Нас всего тридцать. Если там рабы, мы ничего не сможем поделать с ними. Если они уже взяли город, тогда… — он поежился, — тогда мы не сможем отменить случившегося.
— Плевать, — буркнул Катон. — Командую я, и если нам придется загнать коней для того, чтобы поспеть в Гортину до темноты, пусть будет так. Понял?
Декурион глубоко вздохнул и кивнул.
— Тогда поехали. — Катон поднял руку вверх и, указав ею вперед, послал коня с места рысью. — Вперед!
Переведя коней на галоп, турма загромыхала по дороге.
Ближе к вечеру, когда тени стали расти, милевые столбы указали на близость города. Урожай по обе стороны дороги был убран, а садовые и масличные деревья обобраны начисто — словно по ним пронеслась туча саранчи. Попадались и распростертые возле телег и повозок трупы людей, не сумевших уйти от рабов. Свидетельства жестокости прошедшей здесь армии Аякса заставляли нутро Катона сжиматься в кулак. Ужас перед тем зрелищем, которое должно было вот-вот предстать перед ним у стен города, доводил его до грани безумия.
Затем они миновали последний милевой столб, и дорога пошла на подъем. Когда всадники оказались наверху и перед ними открылся город, Катон осадил коня.
— Стой!
Под фырканье лошадей и тяжелое дыхание всадников он, сощурясь, начал осматривать окрестности. Местность вокруг Гортины несла на себе следы огромного лагеря. Сотни костров опалили землю и оставили после себя невысокие кучки пепла. Ни дерева, ни куста… мелкие строения разобраны на топливо и растопку. Там и сям виднелись груды дочиста обглоданных костей животных, на которых копошились птицы и крысы, добиравшие с них последние остатки. Виднелись несколько сортирных канав, однако те, кто стоял здесь лагерем, по большей части пользовались отведенными для этого участками, теперь украшенными оставленными ими кучками. Около стен города можно было видеть несколько человек, еще больше людей находилось на стенах и башнях.
— Наши или нет? — пробормотал декурион.
— Есть только один способ определить это, — ответил Катон, сжимая поводья.
Декурион бросил на него резкий взгляд.
— Если это рабы, то усталые кони не смогут спасти нас.
— Тогда помолись богам, чтобы это оказались наши люди. — Движением руки Катон послал колонну вперед и перевел коня на рысь. Турма приближалась к городу. Приближение всадников отметил тонкий звук трубы, и люди, находившиеся у стен, заторопились к ближайшим воротам и калиткам. Оказавшись в четверти мили от западных ворот, Катон велел знаменосцу турмы поднять повыше значок, чтобы тот был виден находящимся в крепости.
Декурион указал на людей, расположившихся над воротами.
— Точно наши, господин.
— Рано говорить, — ответил Катон. — Мятежники вооружались захваченным у наших людей снаряжением. Смотри внимательнее.
Когда конь Катона шагом приблизился к запертым воротам, из-за парапета высунулась поднявшая руку фигура.
— Стой! Ты, первый, приблизься и назови себя.
Прищелкнув языком, Катон послал коня вперед.
— Я — трибун Катон! Вернулся из Александрии с подкреплениями. Открывай ворота!
— Да, господин, — ответил дежурный оптион с явным облегчением.