Вдох. Выдох. Унять сердцебиение, жаркой тугой волной дрожи скользнувшее по всему телу. Она смотрела, как брошка-сова сверкает под светом люстры.
Вечно эти благопристойные эвфемизмы – «сама-понимаешь-где», «я уже поехал к человеку». Чем больше росла ревность Алисы, тем чаще он скрывал, врал, юлил; например, внезапные обильные «дела» оказывались сотрудничеством с Ви (недавно он взялся финансировать её школу вокала), а туманная «просто знакомая», работающая дантистом – подругой Ви. Всё это делалось, чтобы меньше ранить Алису, чтобы не вызвать очередную истерику с саморасцарапываниями – она это понимала; но подавить омерзение, каждый раз возникающее от этих юлений, покаянных вздохов и отведённых в сторону глаз, почему-то становилось всё труднее.
– Хочу, но... Боюсь, – призналась она, сжимая край столешницы. До чего тускло, безжизненно звучит голос. – Не хотелось бы услышать, что сегодня ты приехал только потому, что у твоей королевы не нашлось для тебя времени.
Хотя я отлично знаю, что так и есть.
Роланд нахмурился; мраморно-гладкий лоб прочертила морщинка. Как всегда – точно такая же, как...
– У меня нет королевы. Тебе ли не знать.
– Ну, ты сам назвал её «королевой своего сердца», – сквозь боль в сведённых скулах процедила она, сделав глоток сока. – Я просто цитирую.
– Опять пытаешься меня уколоть? – устало уточнил он – и отложил вилку. – Имей в виду – если всё опять сведётся к ссоре, я уеду.
«...и оставлю тебя здесь, одну, в срыве и истерике – кромсать себя». Вот что это значит. Алиса стиснула зубы. От царапин ниже колена – на обеих ногах – всё ещё отходит гноящаяся корочка; им меньше недели.
– То есть я по-прежнему должна заткнуться, как только мне что-то не нравится, и не имею права говорить о своих чувствах? Понятно.
– Алиса.
Ледяной, предупреждающий тон. Если сейчас она скажет «уходи» – он уйдёт; вот что самое поганое. Она закрыла глаза; хотелось выть от бессилия.
Тяжело вздохнув, он накрыл её руку своей. Тёплая бархатистая кожа, длинные пальцы идеальной формы, тату-браслет на запястье. Рука Даниэля, украденная дьяволом.
И всё же – его прикосновения успокаивали её. Каждый раз.
– Ты ведь знаешь о моих... приоритетах. Я уже давно с тобой честен. И говорю тебе каждый раз, когда с ней вижусь – хотя вообще-то не обязан перед тобой отчитываться. Ты сама на это пошла. О чём тут говорить? Ты действительно опять хочешь испортить нам вечер разборками?
– Сейчас честен, а раньше... – она сглотнула колючий ком в горле – зная, что говорить об этом бессмысленно, что она повторяла это уже тысячу раз. – Раньше лгал. Обещал быть только со мной и не встречаться с ней.
– Да, получилось, что я солгал. И я сожалею. – (Чем чаще он это повторяет, тем более отстранённо и пусто это звучит. Алиса убрала руку). – Но теперь я честен. И, согласись, я выслушал достаточно грязи и оскорблений за тот свой прокол. И уже говорил тебе, что больше не намерен выслушивать. Если опять примешься за старое – больше не приду к тебе в этом облике, вот и всё. Согласись, это справедливо.
«Справедливо». Смешно. Что ты вообще знаешь о справедливости?
Она опустила глаза, стараясь контролировать дыхание. Вдох. Выдох. Вот так. Плакать сегодня не хочется – только кричать и разбить что-нибудь. «Веди себя хорошо, а то больше не дам тебе конфетку». Так дразнят ребёнка.
– Так что же случилось? У королевы твоего сердца опять внезапная встреча с подругами в кабаре?
На бледных щеках Роланда заходили желваки; он рывком встал.
– Хватит. Я ухожу.
– Нет! – вскрикнула Алиса – хриплым, жалким полустоном – и тоже вскочила. Паника, животная паника; под кожей, в каждой косточке бьётся одно: нет нет только не это не бросай меня. – Прости меня, пожалуйста. Я больше не стану об этом говорить... Не уходи.
Он постоял молча, отвернувшись; потом тяжело бросил:
– Я покурить.
И направился в прихожую.
Алиса повалилась на стул. Ещё одна весомая разница с Даниэлем – тот не курил. Роланд иногда курит.
Почему он верит во все эти россказни Ви про поздние походы куда-то с «подругами», про то, что она якобы только «переписывается» с парнями? Это смехотворно, и по ней сразу ясно – со всей очевидностью, – что это враньё. Неужели он так любит владеть ею, ловит такой неземной кайф от мысли о том, что она его собственность, что готов во всё это поверить?