Или притворяется, что готов.
«... – Зачем тебе спать с ней? Именно спать? Ответь, зачем! Разве тебе мало секса со мной? Разве я тебе в этом смысле не нравлюсь? Ты говорил, что нравлюсь, говорил, что больше неё! Так в чём дело?! Я же не запрещала тебе общаться, раз тебе так это важно, даже не просила об этом – просто НЕ СПИ с ней, и всё!..
Тяжёлое, рваное дыхание, густой жар в комнате. По её раскромсанным рукам текут ниточки крови; его костяшки содраны ударом об стену.
Безумие. Безумие, жадным моллюском тянущее на дно.
– Не задавай вопросы, на которые не готова услышать ответ.
– Я готова.
– Нет. Не готова.
– Я требую! Скажи!
Снова сорваться в крик; стоять перед ним, трястись, сжав кулаки – каждую секунду удерживая себя от жажды броситься.
– Потому что так я чувствую, что она хотя бы в каком-то смысле... всё ещё моя».
...Когда он вернулся, она уже заставила себя успокоиться – по крайней мере, проглотить жгучий ком в горле и ровно дышать. Сова сверкала, пытливо глядя на неё чёрными бусинками глаз.
Роланд сбросил пальто, тихо хмыкнул, пробежавшись по ней взглядом, и бесхитростно предложил:
– Пойдём поваляемся?
Они легли рядом; Алиса зарылась лицом в его грудь, в ароматную мягкую ткань худи, пытаясь унять не до конца стихнувшую дрожь. Её окутали тёплые, невесомые – до онемения в кончиках пальцев – волны облегчения, повело приятной измотанной слабостью – как всегда после ссор, после того, как спадала грань напряжения. Сильные руки Роланда – руки Даниэля; даже, пожалуй более сильные и уверенные, с чётко выраженными мышцами, – руки Даниэля, как если бы он снова занимался спортом, – обхватили её, погрузив в уютную темноту, в сладкую дрёму объятий, где в совершенной тишине слышалось только биение двух сердец: её – загнанное, как у птички, и его – спокойное, равномерное. Так же спокойно и равномерно – даже немного лениво, снисходительно, в точности как у Даниэля, – длинные тёплые пальцы заскользили по её спине, лопаткам, волосам, забрались под футболку...
Алиса зажмурилась и обессиленно ахнула, когда он коснулся губами её шеи – нежно, трепетно; потом ещё в одном месте, и ещё. Кончик языка, вкрадчиво, по-кошачьи ласкающий сосок – до предела, до нервной остроты ощущений; зубы, до хищной боли прикусывающие мочку уха; ладони, с собственнической жадностью мнущие и похлопывающие ягодицы, забравшись под кружева белья; жаркое извивающееся сплетение рук и ног под тонким пледом; и главное – то самое лицо в полумраке, те самые губы с порочным прихотливым изгибом... Он готовил её лучше, дольше, продуманнее, чем Даниэль, – потому что не был Даниэлем; он был Даниэлем, которого она хотела видеть, которым хотела обладать – но которого никогда не существовало; морок, иллюзия, извращённая фантазия, проекция её бесконечной жажды – и только. Но она снова и снова предавалась этой слабости, погружалась в горячие глубины этой лжи – чтобы однажды захлебнуться.
– Девочка моя, – шёпот в ухо – низкий, с хрипотцой, и в то же время игриво-мягкий голос, – тот самый голос. Алиса вспыхнула, её прошила дрожь, шея и грудь покрылись щекотными мурашками от его дразнящего дыхания. – Моё солнце. Моя глупая, милая леди Райт.
Те самые слова – как всегда. Именно те, какие нужно. Чит-код, нечестно взламывающий игру.
Она прикусила губу, чтобы не застонать в голос; он навалился на неё всем весом, скользнув меж её ног, и издал похотливое, кокетливое кошачье мурлыканье – полусмешок-полустон; тот самый, его, сладко и терпко тающий где-то в горле. Она запрокинула голову, отдаваясь ощущениям; голос, запах, вкус – те самые, в точности такие же, – пробираются внутрь неё дьявольски-длинными мягкими щупальцами, неземной вибрацией, мурчанием, постанываниями, страстным шёпотом, снисходительными тихими смешками.
Иногда ей казалось, что она может дойти до финала, разорваться на части, только от его шёпота в темноте – если он будет просто лежать рядом, обнимать её и шептать. Больше ничего не нужно.