Что это – манипуляция? Продуманная игра? Она уговорила его пойти на это – конечно же, она уговорила, потому что романтичные рождественские фотосессии – сугубо женский приём и женское желание, – чтобы показать своё право на него? Чтобы поставить её, Алису, на место? Чтобы не отпустить его – чтобы вот таким примитивным ходом заставить его верить, что он что-то для неё значит? И раз он согласился на это – значит, повёлся? Он?..
Или у них всё гораздо лучше, красивее, полноценнее, чем он говорит. Или он лгал ей всё это время.
– Алиса, ты будешь вино или нектар? – крикнула из кухни Сильвия.
Она вздрогнула; отложила телефон, потёрла виски. Боль распирала, поднималась тугой горячей волной, боль – и неуёмная, дикая ярость. Позвонить ему прямо сейчас, наорать на него, высказать всё...
Но какой смысл? Она слишком хорошо знает, что услышит. «Это тебя не касается». «Зачем ты лезешь на чужие страницы? Не я выложил фото, а она – какие ко мне претензии?» «Сходи к врачу, тебе нужна помощь. Ты не можешь за себя отвечать – а я за тебя отвечать не обязан».
Всё так и будет, ему всё равно. Ви важнее для него, чем он хочет показать – и за её любовь он готов бороться, хоть она и просто смертная, песчинка в его глазах. За Ви – да; за неё – нет. Она – пластырь, замена, ситуативная игрушка; с ней играть интереснее, чем с Ви, – потому что она полнее привязывается, отчаяннее поддаётся. Она клялась себе, что больше не привяжется до потери разума, до безумия, как это случилось с Даниэлем, что никогда больше не повторит такой ошибки – и вот. Пожалуйста.
Когда он пошёл на эту фотосессию? В одну из тех ночей, когда не отвечал на её сообщения и звонки, когда был занят «делами»? Он остался у Ви после или они разъехались? Что он чувствовал, позируя для всех этих фото – неловкость, стыд, иронию? Или восторг от её красоты, от светлых волос, нависающих над ним в заснеженной темноте?..
– Нектар, – срывающимся голосом ответила Алиса. Её трясло, сердце загнанно колотилось, ладони намокли. Бить. Бросать. Сокрушать. Вонзить ногти в плоть – свою или чужую – и рвать, рвать, кромсать, пока не порвёшь себя и его на кусочки. Красная, красная пелена. Чёрно-белые фото. Господи, какая же я дура. – Я в туалет, подойду через минуту.
...Она удержала себя от звонка раз, и два, и три – столько раз, сколько было необходимо. Её безумная, охваченная страстью и гневом сторона ненавидела Горацио и его компанию за то, что они явились так не вовремя, – но другая, разумная, сторона непрерывно их благодарила. Они уберегли её от очередного падения в пропасть – у самого края она смогла ухватить этот момент, сжать его и удержать; удержать за горло то, что в ней клокотало – грубо, бесцеремонно, как санитары связывают умалишённого и прижимают к его лицу тряпку с хлороформом.
Пока одна Алиса лежала, оглушённая хлороформом, – другая праздновала Рождество.
Они заказали много всего – пиццы, пироги, салаты, фрукты и сладости; Алиса хотела залить в себя столько золотистого искрящегося нектара, съесть столько вкусностей, чтобы перед глазами у неё перестали стоять злосчастные чёрно-белые фото.
До чего мерзкая показуха. Подарок на Рождество, ничего не скажешь. Может, это действительно был его подарок?..
Да уж. Тебе, видимо. Идиотка.
Наверняка все заметили, что на ней лица нет – но никто не стал задавать вопросов. И прекрасно – ещё этого не хватало. Сильвия продолжала болтать и хохотать, Горацио шутил, Ева вела милые уютные разговоры, Тильда по большей части угрюмо молчала, скрестив руки на груди.
Шлюха мэра, – вот что о ней говорят. Игрушка мэра. Подстилка дьявола. Одержимая. Она была уверена, что Ева, Сильвия и, уж тем более, Тильда не станут больше с ней общаться; тем более – не придут к ней просто так, весёлой гурьбой, без предупреждения. Конечно, без влияния Горацио они вряд ли решились бы на это – но... Это до странности человечно – хоть они и не люди. Сидя с ними за заваленным едой и алкоголем столом, Алиса чувствовала себя почти растроганной.