– Как скажете, моя госпожа.
В ванной она подвела его к стиральной машинке – и надавила между лопаток, привычно упиваясь шелковистостью кожи.
– Наклоняйся.
– Н-но...
– Наклоняйся, говорю, – она прижалась к нему со спины, вжалась в него бёдрами, шепча в ухо: – Ещё ни разу не брала тебя здесь. Обопрись на машинку.
...Час спустя они лежали рядом после душа – распаренные, опустошённые. Роланд попытался её обнять, но она отстранилась.
– Что такое? – он усмехнулся. – Я всё ещё в немилости?
– Ну, как тебе сказать. Ты в хронической немилости.
– Даже после такого?! Да после такого ты обязана на мне жениться! На стиральной машинке меня ещё не страпонили!
Она хмыкнула, отводя взгляд.
– Сам знаешь, что для этого нужно.
– Ты же в курсе, что моя жопа – только твоя, – примирительно улыбаясь, напомнил он. – Сама-понимаешь-кому такое не нравится.
– Можешь называть её по имени, я от этого не умру.
– Ладно...
Она встала и отошла на кухню; налила себе стакан воды. Внутри поднималось что-то странное – что-то вроде смеси усталости и отвращения.
Под новый год, когда она написала Ви, всё произошло именно так, как она и ожидала. А именно – толком ничего не изменилось.
«Ой, мне так насрать, если честно, – со скучающей грубоватой прямолинейностью дворовой девчонки ответила Ви. Длинное отстранённо-вежливое сообщение Алисы со скриншотами-доказательствами определённо мало её впечатлило. – Хоть двадцать у него женщин параллельно со мной было, хоть тридцать. Хоть врал он мне, хоть нет. Это ничего не меняет, всё сломалось очень давно. Сейчас всё держат только материальные вещи и поступки, а их достаточно. В остальном сами разбирайтесь. По поводу фоток – я против, потому что не хочу перед друзьями, знакомыми и слушателями публично жрать дерьмо, объясняя, почему тот, с кем я как будто бы встречаюсь, состоит в параллельных отношениях. И выглядеть какой-то наложницей. А так пусть делает что угодно, мне плевать».
Алиса тогда вздохнула с облегчением; её лихорадочное сердцебиение медленно унималось. Глупо – но она волновалась бы и дальше, если бы причинила Ви настоящую боль. По тону ответа было видно, что она всё-таки задела её, довольно острой спицей уколола её самолюбие – но не более; Ви действительно всё равно, и она действительно ничего не чувствует к мэру. К Роланду. «Материальные вещи» – вроде дорогих подарков и финансирования её школы вокала, – это и правда всё, что её волнует. И ещё репутация, красивая показушная маска, которую нужно поддерживать – например, с помощью таких фотосессий. Казаться, а не быть.
Именно так Алиса её и представляла. И лишний раз убедилась, как сильно мэр додумывает её – сочиняет глубину там, где сочинять незачем. От этого стало ещё больнее.
После её отчаянно дерзкого поступка Роланд был сам не свой. Очень странно было видеть его таким, Алиса не могла понять, блефует он или нет, – но казалось, что он по-настоящему в панике. В ту ночь он названивал ей до самого утра – упрямо, пока она не взяла трубку; курил сигареты одну за одной, говорил сдавленно и глухо, будто у него немели губы. Повторял, в общем-то, одно и то же – разными словами, много часов: смелый ход, и я понимаю, почему ты его сделала. Со своей точки зрения ты действительно имеешь на него право. В каком-то плане я тебя зауважал – как уважают сильного противника. Но не как друга или любовницу. Моё доверие ты потеряла, и теперь это навсегда. Я доверял тебе, потому и говорил всё честно, – а теперь уже никогда не смогу. Ты поставила на кон нечто очень для меня значимое. Может, я и не стану прекращать с тобой общаться – тут я погорячился, признаю, – но мне нужно будет время, чтобы пересмотреть наши отношения. У меня сейчас каша в голове, сам не знаю, что несу. Если ты хотела отомстить – ты своего добилась. Ты нанесла удар, на который, как я думал, ты неспособна.
«Ты поставила на кон нечто очень для меня значимое».
Алиса слушала его до утра, в основном молча. Глаза опухли от слёз, голова ныла болью, царапины на руках саднили и покрывались гнойной корочкой, невыносимо хотелось спать – но она всё слушала и слушала, пока не решилась попрощаться. Сама.