После они с Роландом две недели не виделись – похоже, он действительно приходил в себя. Похоже, светловолосая певичка-ведьма была для него гораздо важнее, чем он стремился показать всем вокруг; или это была просто ещё одна необходимая деталь сценария, чтобы сделать его максимально мучительным для Алисы, чтобы снова ткнуть её носом в то, что выбирают не её, – она не знала. Так или иначе, краткое ощущение истерично-хмельного торжества – я смогла, я решилась, у меня получилось, в тот момент моя гордость оказалась сильнее страха, – быстро сменилось прежним опустошением.
Около месяца Роланд держался отстранённо, они общались меньше и реже виделись. Алиса, конечно, заранее знала, что таковы будут последствия её хода – но легче ей от этого не становилось. Помимо всего прочего, этот ход никак не повлиял на решение Роланда насчёт фотографий: она ещё раз услышала твёрдый отказ – и поняла, что разменяла свой последний козырь.
Теперь ей нечем на него давить. Совсем. Самое страшное она уже сделала – и сама у себя отобрала единственный рычаг влияния.
В отместку – хоть это и было весьма глупо, – она поснималась на прогулке с Эмми, в заснеженном парке и у реки, и выложила фото в сеть. Фото были просто дружеские, весёлые – но Роланд пришёл в оскорблённую ревнивую ярость. «Я сделал это не чтобы уязвить тебя, не специально – а ты делаешь это намеренно! Ещё и в сообщениях мне отправила – макнула меня лицом в грязь, довольна?!» Он не разговаривал с ней два дня; Алиса тоже устало затаилась. Зато Эмми сияла от счастья – краснела, отслеживая лайки под постом, и бормотала: «Ни за что бы не подумала, что ты выложишь, мне так приятно!..» Ей, видимо, казалось, что Алиса таким образом публично подтвердила её наличие в своей жизни – или даже какую-то их особую связь. Алиса старалась не думать об этом – ей было невыносимо стыдно. Она поклялась себе больше никогда не использовать чувства Эмми – даже таким безобидным способом.
Тем не менее, с момента, когда она наконец почувствовала себя полностью отомщённой, их отношения с Роландом стали снова теплеть – медленно, как тает снег на обочинах. К началу весны они опять виделись по два-три раза в неделю; правда, Алиса обнаружила, что ей всё сложнее с ним спать – особенно когда он не подражает Даниэлю. Теперь, после прямого общения с Ви, её почему-то неотступно преследовала гадливость – будто она примеряла чужое грязное бельё. Именно примеряла – на время, зная, что оно ей не принадлежит. Ей стало проще страпонить Роланда, чем быть снизу, – во-первых, в этом хотя бы не приходилось настолько буквально делить территорию с Ви; во-вторых – это позволяло хотя бы на полчаса представить его побеждённым. Слабым. Сломленным.
Она старалась не задумываться о том, в какое состояние это её приводит.
– Опять не по себе? – спросил Роланд, закуривая у открытого окна. Алиса пожала плечами.
– Да вроде бы нет... Не знаю.
– Да ладно. Признайся уже – ты меня не хочешь.
– Это не так. По-моему, очевидно.
– Не-а, – Роланд хмыкнул, выпуская клубы дыма в блёкло-голубое небо, покрытое куцыми облачками; кресты, набитые на тыльной стороне его ладоней, красиво чернели в дневном свете. Под окнами всё ещё неистово ворковали голуби. – Ты хочешь Даниэля – свою память о нём, его отражение, которое во мне видишь. И ещё ты хочешь боли. Страданий. Ты любишь не меня, а страдания. – (Он замолчал, будто дожидаясь её ответа – но она ничего не сказала). – Этого своего жалкого панка-психопата, или итальянца-алкоголика, или даже Ноэля ты могла любить – потому что могла понять, осмыслить их суть. И любить их такими, какие они есть. Меня – заведомо не можешь. Я вне твоего разумения. Тут не идёт никакой речи о любви, и ты сама это знаешь. Ты любишь страдания – а более изысканных страданий, чем я, тебе сейчас никто дать не может. Никто не сплетёт клубок, который давил бы на все твои раны одновременно.
Значит, Ви – всё же только часть намеренного «клубка», игры?
Да какая уже разница?..
– И... Что делать? – сама не зная зачем, выдавила она.
Роланд потушил сигарету в пепельнице – и обернулся, серьёзно глядя на неё.
– А это тебе решать. Ты можешь оставить всё как есть – посмотреть, что будет дальше. Но, поскольку Ви никуда не исчезнет, ничего хорошего для тебя не будет. Ты сама уже видишь, что не выдерживаешь.
– Да, – согласилась она, опустив глаза – сама удивляясь своему спокойствию. – Мне кажется, я сойду с ума. Или покончу с собой. Рано или поздно.