Кровь всё не останавливалась. Вся поверхность ног ниже колена и рук ниже локтя – филигранно исполосованная поверхность – сочилась кровью, саднила, горела; шипя сквозь зубы, Алиса снова прижала к ранке ватный диск. Точно так же горели болью глаза – будто бы из головы, изнутри. Однажды мэр – Роланд – в шутку спросил её: «Как ты так много плачешь – у тебя глаза не болят?» «Болят, очень, – серьёзно призналась она. – Особенно наутро. Болят и отекают. Просыпаешься с изысканной внешностью азиатки. Чуть опухшей азиатки, правда».
Ныл затылок, испуганно билось и затухало что-то под рёбрами. Она запрокинула голову, упёрлась затылком в стену, глядя в потолок, в безжалостно-яркие лампочки. Стиральная машина, душевая кабина, унитаз, раковина. Зелёная зубная щётка, жидкое мыло с ароматом кокоса, шампунь, бритвенные станки, гора одежды, готовой к стирке. Обыденность.
Всё та же обыденность. Она всего лишь в своей ванной, на холодном кафеле – сидит, прижав колени к груди. Это важно не забывать. Пускай вокруг подсохшие капли крови и заляпанные буро-бордовым ватные диски. Это просто детали.
– Алиса. Тебе нужна помощь. Медицинская. Признай, что психолог не помогает.
Она с ненавистью покосилась на телефон; на экране застыло зеленоглазое прекрасное лицо с тату 1312 над бровью – лицо, которое ей сейчас хочется заживо разодрать ногтями.
Смотрит грустно и участливо. Позади него – пальмы, неоновые огни, здание с высокими сверкающими окнами. Мэр улетел в Дубай по каким-то делам – не с Ви, только с парочкой приближённых; ходили слухи, что там разбушевалась некая группировка арабских ифритов, которую следовало приструнить. Алиса сглотнула горько-солёную слюну.
– Я уже извинилась. Я... Сорвалась. Прости.
– Ты снова назвала меня животным, – бесстрастным низким голосом напомнил он. Она отвела глаза, выковыривая из упаковки новый ватный диск – для руки. – Тварью, мразью, предателем, трусом... Как там ещё? Мне продолжать цитировать?
– Нет. Я...
– Я уже говорил, что не потерплю оскорблений. Что, как только услышу хоть одно оскорбление, прекращу разговор. Говорил или нет?.. Но до сих пор не отключаюсь. Суди сама, дорога ты мне или нет.
Усталый, неимоверно усталый снисходительный тон; она стиснула зубы, прижала щипучий, пропитанный перекисью водорода диск к самой глубокой змеистой царапине на руке. Стараясь не думать об этой снисходительности.
Если думать о нём вот так (по-честному?..) – её снова сорвёт.
– Я сказал тебе как есть, – продолжал он, щёлкая зажигалкой у сигареты; на секунду изображение размылось, разложившись на пиксели – но тут же вновь стало чётким. Алиса шмыгнула носом. – Ты просила быть с тобой честным. Вот – теперь я честен с тобой. Я хотел бы быть друзьями – насколько это возможно, – потому что не хочу, чтобы ты лишний раз страдала. Ты и так близка к пределу терпения. – (Лжец). – Поскольку теперь у меня нет веры ни тебе, ни ей, во мне всё это рушится. Все эти шаткие конструкции рушатся в моих планах, понимаешь? Ты предала моё доверие, когда слила ей мою личную информацию, потом ещё и ткнула меня носом в свои фото с Эмми – а она... Тоже кое-что сделала – всё-таки не буду уточнять, что. И теперь я... Чувствую, что не хочу больше всех этих ограничений. Обязательств. Обещаний. Всего, чем я сам себя зачем-то связал, вдохновившись и ею, и тобой. Понимаешь? Ты дорога мне, я всё ещё очень желаю тебя как женщину, но... – он затянулся поглубже. – Я хотел бы немного, как бы сказать, пойти во все тяжкие. И не хотел бы, чтобы ты это видела. Поэтому для нас обоих лучше, чтобы ты стала просто моим другом. Чтобы если я и остался с кем-то в «отношениях», то с ней. Потому что она это примет, а ты нет.
Пойти во все тяжкие. Проводя ватным диском вдоль царапин, она попыталась представить, что это значит, – и горло сжалось в приступе тошноты.
Ночь с Лу и Даниэлем, юные разгорячённые тела, сумбурная возня под одеялом. Чем ты сама лучше? Разве лучше?..
Может, и лучше. Я любила его.
– Я не знаю, как быть тебе другом, – хрипло выдавила она, отбрасывая ватный диск в бесформенную бело-бурую кучу. – Я... Не смогу. Не могу даже это представить. Всё снова... Снова именно так, как я ненавижу, – она всхлипнула, закрыла глаза – проклятье, как жжёт под веками, – с усилием проглотила новый постыдный спазм. – Когда я верю, привыкаю, привязываюсь, а потом... Потом вот это. Обязательно, всегда. «Алиса, ты хорошая, замечательная, чудесная – но, знаешь, иди-ка ты нахуй. Я не готов терять тебя как человека, друга, собеседника (нужное подчеркнуть), но спать и встречаться я буду с кем угодно ещё». Знал бы ты, как это достало!.. – (Боль судороги проломила тело; она скрипнула зубами, прогибаясь в спине, – кажется, что-то скоро прорвёт её изнутри – и лучше бы прорвало, честно, лучше бы расхлестало в клочья, лучше бы всё это просто закончилось. Лучше бы). – Я это просто ненавижу! Это омерзительно! И теперь – ты делаешь то же самое. Хотя говорил о чувствах, о том, какая я особенная, не как другие смертные, столько было красивых слов... Я не хочу. Не хочу и не могу дружить с тобой – особенно когда у тебя его лицо. Да и когда нет – тоже. Ты мне не друг!