Почему бы и нет.
– И ты... привёз её к себе? – выдавить, вытолкнуть из себя – как нежеланный плод, как косточку, которой давишься. Выплюнуть дрожащим выдохом.
Вздох. Не нравится ему говорить об этом. Ну, ещё бы. Наверное, он до сих пор не смыл с себя её пот, слюну и смазку.
– Алиса...
– Говори.
– Нет. Я у неё ночевал.
– Ясно.
Тишина.
– Алиса?..
– Зачем ты это сделал?
– Я просто захотел. Я же говорил тебе – я делаю что хочу.
– ЗАЧЕМ. ТЫ. ЭТО. СДЕЛАЛ?
Рваться, кричать, бесноваться; рык – животного, чудовища, не человека – вырывается из груди. Крушить, ломать, дробить, терзать в куски, навсегда, навечно, не оставив ни крупинки, ни песчинки, ни атома – от себя, от него, от всего. Бирюзовая обивка, шторы, сушащееся белье, кожа – в клочья, в кровь, в землю; кулаком в стену, кулаком в стену, кулаком...
– Алиса. Прекрати. Я тебе сейчас врача вызову.
– Себе его вызови!! Как ты мог, как ты СМЕЛ сделать это со мной?!! Я тут умираю от тревоги и страха – а ты просто ебёшь там первую попавшуюся самку! Мразь, животное!!! Да ты ногтя моего не стоишь!! Как же я тебя ненавижу! НЕНАВИЖУ!
Осколки, кровь, осколки.
– Алиса, остановись. На этом всё кончено – просто знай, – но сейчас ты должна прийти в себя.
– Заткнись!!! Ничего я тебе не должна! Твоя мерзкая похоть, для тебя только она имеет значение – ничего человеческого, ничего святого, НИЧЕГО!!! Всё, на что ты способен – лгать, мучить и тешить своё эго!! Они все боятся тебя – потому что не знают, что ты гнида, вошь, личинка без цели и совести, ты хуже Ноэля, хуже грязи, хуже всех!!!
Рыдать, кричать, реветь; раненым зверем метаться по комнате, чиркать по себе ногтями – снова, и снова, и снова, руки, ноги, шея, живот, лицо, везде, оставить только клочки, красные клочки, красные капли на жёлтом паркете, в квадрате солнца, проклятого, мучительного солнца, которое снова заставило её привязаться, зависеть, надеяться, зачем-то лечиться, зачем-то куда-то идти, зачем-то преодолевать себя – чтобы снова всё та же бессмыслица, та же грязь, та же ложь, снова и снова и снова, одна и та же мука, легче никогда не станет, из этого никогда не выбраться, никогда никогда никогда, всё, что она может – умереть, исчезнуть, сегодня, сейчас, не мучить больше ни себя, ни других, её сломали, её больше нет, больше нет, больше...
Блистер таблеток. Всё, что осталось – на трясущуюся ладонь в красных и бурых разводах. В рот. Стакан – вдребезги.
Успокой меня ветром пламенным.
Много прожито,
Много ранено.
Ладно сшито,
Да плохо скроено.
Успокой меня.
Успокой меня.
Никто не успокоит меня. Никто не утешит меня. Никогда.
– Я убью себя, сегодня, слышишь, мразь, сволочь?! Я убью себя!! Я этого не выдержу! Я НЕ ХОЧУ больше так, я НЕ ХОЧУ это выдерживать! Я НЕ ХОЧУ больше верить таким, как ты – хоть на секунду, на паршивую секунду, отдавать всю себя – и потом снова барахтаться в этой ёбаной агонии! Я говорила, что всё закончится?! Отвечай – говорила или нет?!!
– Алиса, ты бредишь, ты неадекватна. – (О, сколько же брезгливости в голосе; давай, давай, зли меня ещё больше – я разорву тебя на мелкие кусочки, как только ты окажешься рядом, я вцеплюсь в твои мерзкие глаза, которые ты украл у Даниэля, и вырву их ногтями, я уничтожу каждого, кто приблизится ко мне – боль, смерть, разрушение). – Я вызову тебе скорую.
Она засмеялась, лёжа на полу – в крови, клочках и осколках, разодранная, израненная; смеялась и смеялась – долго, запрокинув голову к солнечному свету, к разметавшимся по полу красным волосам, и слёзы текли по разводам крови на её лице.
«Ты уйдешь в красные воды. Глубоко в красные воды», – обещала ей старуха-гадалка, как только она попала в Гранд-Вавилон.
Волны ярые режут заживо –
Подневольные,
Каталажные.
Тёмен путь от костра до пыточной –
Сладко тонется,
Горько дышится.