Руки вымыты.
Всё исполнено.
Успокой меня.
Успокой меня.
Сегодня. Сегодня я успокоюсь. Сегодня всё кончится. Кончается – уже сейчас.
– Поздно. Я выпила таблетки. Я выпила всё, что осталось.
– Ты дура, блять?! Нахуя?! Я звоню в скорую.
– Звони куда хочешь.
Она бросила трубку – и нажала на другой номер. Всё трясётся, размывается, разрывается на тысячу маленьких красных капель в солнце и бирюзе. Лазурь. Я увижу небо или нет?.. Может, увижу небо. Яркое, как в Италии. На Неаполитанском заливе.
Nel mezzo del cammin di nostra vita – так, кажется?.. Я очутился в сумрачном лесу. В лесу, из которого не выбраться.
– Алло?..
– Горацио.
– Алиса, что с Вами?
– Я... Звоню сказать, что мне жаль.
Молчание. Тишина на тысячу красных капель. Всё тело горит болью – но это уже не имеет значения. Ничего не имеет значения. Алый взрыв разорвал её изнутри – ничего не осталось, кроме клочков обгорелой плоти.
Успокой меня, успокой меня, успокой меня – кто?..
– Алиса. Что ты сделала?
Он никогда не говорил ей «ты». Кажется.
– Что ты сделала? Говори.
Непривычно холодный, требовательный голос. Она молчала – тряслась, всхлипывая.
– Я звоню... Звоню... – перевести дыхание. В голове, в глазах всё мутится. Возьми себя в руки. Возьми – хотя бы напоследок. – Наверное, я звоню попрощаться.
Короткая пауза.
– Я выезжаю.
– Нет!
– Да.
Хлопнула дверь, шаги по лестнице. Она попыталась подняться, но не смогла – ледяная отяжелевшая рука без толку скребла паркет. Глухие удары сердца в ушах. Сначала быстро – а потом всё медленнее и медленнее; немудрено – ведь это нейролептик.
Бум. Бум. Бум.
В детстве она писала сочинение о смене времён года – и мама умилённо смеялась, когда она озвучила крупные снежные хлопья звуком «тум-тум». «Это же какие огромные и тяжёлые должны быть хлопья, чтобы делать «тум-тум», когда падают?!»
Огромные и тяжёлые.
Мама.
Маме будет очень плохо, конечно. Но со временем станет легче – она не одна, у неё есть Ричард. У Ричарда много родни. Он хороший человек, он не оставит её. Они друг друга любят. А она – она так и не научилась быть счастливой, быть кем-то за пределами депрессивной зависимой твари, безвольной, бессмысленной. Во всех её способностях нет никакого смысла.
Ни в чём нет. Никакого.
Поэтому он ни разу не отвечал ей на вопросы про суицид – юлил, улыбался?.. Намекал? Хотя нет – не хочется сейчас думать о нём. Не для того она позвонила Горацио – великому дракону писательства, ненаречённому королю Гранд-Вавилона, мастодонту добра и силы воли Горацио, – не для того, чтобы думать об этой гниде.
Или о самой себе. Лучше уж думать о Горацио. Он, в отличие от неё, не продал душу. Наверное, ему будет не страшно умирать.
– Что ты приняла?! Отвечай, чёрт побери! – она слышала, как он нервничает, врываясь в машину и заводя мотор – слышала и тихо плакала, лёжа на полу, не в силах пошевелиться. Сердце билось всё так же медленно, тело заполнила ватная слабость. Слабость и холод – холодно, хотя всё вокруг в солнце. Холодно. Пот на ладонях и на лбу; щиплет порезы. – ОТВЕЧАЙ! Что и сколько?!
Запинаясь, немеющими губами она назвала препарат.
– Шесть таблеток. Кажется... Не помню. Просто всё, что осталось в блистере.
– А сколько можно? Сколько тебе прописано?
– Одна.
Горацио выругался. Машина наконец завелась.
– Я еду. Просто слушай меня, хорошо? Это не конец. Это не конец, слышишь?! Ты, конечно, та ещё дура, это просто идиотский, детский поступок! Но это не конец!
Она улыбнулась, сотрясаясь от нового приступа рыданий. Болела грудь.
Горацио король, он силён и мудр. Что он может знать о конце? Что он может знать о гнидах, которые умирают в луже собственной крови, слёз и соплей – из-за того, что очередной мудак, которого они полюбили своей больной гнидовской любовью, кого-то трахнул? Что он может знать о слабости, о поражении?..
– Это конец, Горацио. Прости меня.
– Нет.