– Ты справишься. Ты сильный, сильнее меня.
– Справлюсь, да?! Да что ты говоришь?! Мне смотреть на твои похороны – на эти комья земли, как у бабушки Сары? Мне нести твой гроб?! Да не пошла бы ты к чёрту!! – (Новый визг тормозов). – А что касается чёрта – ты в курсе, что в таком случае меня ждёт кровная вражда с ним?! Я знаю, что умру – но, пока не умру, буду стараться причинить ему как можно больше вреда, пройду хоть все муки ада, лишь бы эта падла пострадала за то, что сотворила с тобой!!
– Горацио...
– Иди и пей грёбаную воду! Сейчас же!
– Я... Хочу просто спать. Уснуть и всё.
Уснуть и видеть сны. Как в «Гамлете». Он любит «Гамлета».
– Алиса!..
Она не ответила – сбросила вызов, погружаясь в беспамятство, свернувшись в комок. Холод, холод, ледяной пот, немеющая слабость, тошнота, путаница в мыслях. Клочки, обрывки, которые не собрать. Размытое жёлтое, размытое красное. Размытая синяя гладь.
Глубже, глубже – под воду, в темноту. Сердце ноет, затухая, всё тело болит и саднит – но всё это уже неважно.
Совсем ничего неважно. Это конец. Глубже и глубже – в сон-анабиоз; как только она коснётся дна, больше ничего не будет.
Ничего, кроме пустоты и покоя.
Глава четвертая. Эпизод первый
Глава четвёртая
Несколько дней спустя. Август. День после аварии
– И каково это? – спросил Горацио, присаживаясь с ней рядом на больничный стул – твёрдый, сцепленный с ещё двумя такими же белыми собратьями.
– Что «это»? – покосившись на него, уточнила Алиса. Он устало улыбнулся, взъерошив светлые волосы.
– Чуть не умереть два раза подряд. И выжить.
Она задумалась.
– Трудно описать. Интересные ощущения.
Вокруг шумел коридор травматологического отделения поликлиники. Женщина с ногой в гипсе нервно постукивала по полу другой ногой, здоровой, постоянно звонила кому-то по телефону и ругалась шёпотом, когда ей не отвечали; подросток со сломанной рукой, которого привела разъярённая матушка с поджатыми губами, бледнел от калейдоскопа больничных запахов, стоически смотрел в потолок и вздыхал; еле шаркающие старушки столпились у двери в кабинет рентгенолога и, как водится, осыпали язвительными комментариями всех, кому было «только спросить» и кто шёл «по записи». «Мы тут, вообще-то, все по записи, и все с утра ждём!.. Нет, вы видели, видели, какая наглость?!»
Алиса пришла проверить голову – после ночного падения под колёса машины Гюльшан и её мужа, так и оставшегося безымянным, голова всё же немного болела. Голова и шея. Оставалось надеяться, что это просто боль в мышцах, а не травма черепа и не сотрясение; впрочем, ко всем возможным вариантам Алиса относилась спокойно. Она взяла работу на дом у синьоры Филиппи, отпросилась у герра Штакельберга и уже второй час сидела здесь, в бесконечной очереди, дыша химозной смесью хлоргексидина, спирта и антисептиков.
Это было до странности нормально. Одно из самых нормальных, даже по-своему уютных действий, которые она совершала в последнее время.
Горацио приехал, как только узнал, что она в больнице. Как, собственно, и в день таблеток. Алиса не открыла ему, когда он приехал, сколько он ни барабанил в дверь, – уже отключилась – как была, на полу, исцарапанная; тогда он привёл Тильду, и та взломала замок своими чарами (Алиса не помнила её лица – она мало что запомнила из тех часов, когда её откачивали от отравления, – но представляла, каким недовольным оно было). К ночи её привели в чувство. Горацио остался ночевать с ней – вопреки её протестам, спал на полу, проверял, достаточно ли рядом с ней воды, принёс уголь и ещё какие-то таблетки из аптеки, перебинтовал ей руки и ноги. Если бы Алиса могла плакать, она бы плакала, но у неё даже это не получалось – всё тело заливала ватная слабость, в голове вихрился туман.
Наутро, почувствовав себя лучше, она всё-таки решилась рассказать обо всём Роланду – и в ответ...
Нет, было даже не молчание. Не грубое посылание матом, не блокировка. Нечто более изощрённое.
«Я понимаю, Алиса, и мне очень жаль. Но есть новость, которой ты, наверное, обрадуешься. Не ты одна меня предала. Ты хотела, чтобы я получил по заслугам – так вот знай, что уже получаю».