– Странно, что я не добралась до него раньше. Много раз ходила по этой улице, но даже не замечала вывеску.
– Они открылись недавно. Знакомая Тильды – одна из основательниц, вот она мне и рассказала... – Горацио осёкся – как всегда осекался, когда собирался начать какую-нибудь сложную тему. Алиса напряглась. – Мы очень давно не виделись.
– Да, к сожалению. Простите меня – много работы.
– Говорят, что Вы...
Он замолчал, плотно сжав губы, сплетя длинные пальцы в замок. Снова эти проклятые драматичные паузы. Алиса вернулась к изучению меню.
– Говорят, что я?..
– Вы же понимаете, о чём я.
– Нет. Скажите прямо.
– Мне тяжело это говорить.
– Я понимаю. Но тем не менее.
– Вы правы – подло с моей стороны вынуждать Вас это озвучивать... – Горацио перевёл дыхание, прикрыл глаза и, понизив голос, произнёс: – Говорят, что Вы встречаетесь с мэром, и для Вас он принимает облик того погибшего парня, Даниэля. Что Вы... Спите с ним. Это правда?
Алиса молчала, отвечая на его измученный взгляд. Официант в гриме вампира (хотя здесь, видимо, следует говорить: вампир в гриме вампира) принёс горку вяленого мяса на круглой доске. Зал медленно наполнялся людьми и разговорами – парочка у очага, компания друзей напротив.
– Зачем Вы спрашиваете?
– Чтобы убедиться, что это враньё! – вскинув брови, с жаром сказал Горацио. А у него красивая форма бровей, вдруг подумалось Алисе. Этот царственно-актёрский излом. – По крайней мере, я очень хочу в это верить.
– Без проблем, – она пожала плечами и вытянула из горки полоску мяса. – Это враньё.
– Правда? – он недоверчиво нахмурился.
– Так Ваша цель – убедиться, что враньё, или узнать правду? – тонкие губы Горацио скорбно сжались; он не ответил. – У каждого своя правда и бла-бла-бла... Сами знаете. Вам решать, верить этому или нет. Что бы я ни сделала, это моя жизнь и мой выбор. И моя ответственность.
Именно так он – мэр – постоянно ей твердит. «Ты сама решила быть здесь, ты сама решаешь в этом оставаться! Каждый день ты, Алиса, принимаешь такое решение. Каждое утро, когда пьёшь кофе, каждый вечер, когда в слезах и тревоге ложишься спать. Твоя жизнь пуста без меня, без того, что я могу тебе дать – поэтому ты тянешься ко мне, снова и снова. Ты уже давно в аду, ад – твоя обыденность. Хватит бегать от этих мыслей. Твоя обыденность – страдать; ты летишь на запах страданий, как бабочка-наркоман, и ничего, помимо них, тебя толком не волнует. Ты искала этого в Луиджи, в Ноэле, в Даниэле – а теперь нашла во мне, только и всего. Я – константа, и я – переменная. Тебе не решить это уравнение. Ты кричишь на меня, плачешь, устраиваешь истерики, режешь и царапаешь себя – но к чему это ребячество? Не пытайся винить меня, перекладывая на меня ответственность за свои решения. Она твоя, Алиса. Только твоя, твоя, твоя».
Так он говорит, когда пропадает на несколько дней, пообещав написать завтра в пять, – а потом появляется, как ни в чём не бывало, и на вопросы отвечает – мягко, вежливо, тактично: «Моя личная жизнь тебя не касается». Когда «случайно» называет её чужим женским именем – и «случайно» оставляет у себя на видном месте открытую коробочку презервативов, которыми они не пользуются. Когда со вздохом признаётся, что его «увлечённость ею ослабевает» и ему «чаще хочется побыть одному». Когда выясняется, что другая его фаворитка считает, что у них давно всё кончено, – с его слов.
Так он говорит каждый раз – с лицом Даниэля, его телом, его голосом. Говорит – и спорить с ним бесполезно; какой смысл спорить с самим дьяволом? Он совершенно прав. Она сама это выбрала. Это уничтожает её – но она сама не уходит, всё глубже и глубже погружаясь в красные воды, по колючей проволоке нервных срывов, тоски, приступов разрушительной эйфории. По дорожке из шрамов, красно-белая паутина которых обновляется всё чаще – на руках и ногах, реже на лице. Чтобы никто не видел.
Кроме него. Он перевяжет, по-отечески строго отчитает, даже сбегает в аптеку за ватными дисками и хлоргексидином. Уложит её спать, крепко обнимая.
А потом уйдёт. Или тактично выставит её наутро.
– ...Но ведь если это так, это ужасно, Алиса! Просто чудовищно. – (Вздрогнув, она вернулась к реальности. Горацио уже давно что-то говорил – горячо, возмущённо, – но несколько минут она не слушала его). – Я всё понимаю, все Ваши страдающие чувства, всю потребность в них – сам через это прошёл... Да и прохожу, похоже, – со странным взглядом добавил он. – Но это! Вы тешитесь призраком, копией, слепком с того, кого нет! И под маской того человека – само зло, манипулирующее Вами!