Попробовал хлеб — плотный, не солёный. Пришёл к выводу, что пища невкусная. Но тут же поймал себя на том, что быстро заработал ложкой. Будто недоваренная каша и несоленый хлеб показались мне деликатесами. Заставил себя замедлиться. Усмехнулся. Выдохнул. Продолжил есть, но уже спокойнее. Желудок замолчал — он получил желаемое.
Я оторвал взгляд от каши и пробежался взглядом по лицам.
Увидел, что через два стола от меня сидел мужчина с заметным шрамом: от уха до подбородка. Взглянул на его светлые волосы, на широкие плечи, на грубоватое лицо. Мужчина жевал медленно, глядел перед собой. Я задержал на нём взгляд — не поворачивая головы, он перевёл глаза на меня. Осмотрел меня сверху вниз: плечи, руки, грудь. Оценивал меня три секунды. Затем он посмотрел мне в глаза.
Я встретил его взгляд. Равнодушный, высокомерный. Мы боролись взглядами секунд пять. Затем он отвернулся — будто бы равнодушно. Но я почувствовал промелькнувшее в его глазах недовольство. Вернулся к еде. Сам не заметил, как подобрал с миски все крупинки. Улыбнулся: от чувства сытости. Отметил, что мужчины один за другим поднимались, ставили миски в стопку у стены и уходили.
Я поставил свою: туда же. Пошёл к выходу.
Охранник встретил меня у двери.
Охранник отвёл меня камеру. Там, на втором тюфяке, сидел человек. Молодой: на вид лет семнадцати. Худой, узкоплечий, с тёмными засаленными волосами до ушей. Он сидел спиной к стене, подтянув колени к груди. Я заметил, что из его правого кулака свисал кожаный шнурок.
Он поднял голову, когда я шагнул в комнату. Посмотрел на меня — настороженно, внимательно. Я не почувствовал в его взгляде угрозу. Скорее, ощутил в нём тревогу. Я сел на тюфяк. Охранник задвинул засов.
Я посмотрел парню в глаза и чётко произнёс:
— Арн.
Прикоснулся ладонью к своей груди.
Парень кивнул.
Ответил мне тихо, коротко, на выдохе:
— Дакс.
Он тут же улёгся, повернулся лицом к стене — будто во избежание дальнейшего разговора. Принял позу зародыша. Я увидел, как он прижал к груди кулак, из которого по-прежнему выглядывал кожаный шнурок.
Я подумал, что минут через десять таких подробностей уже не рассмотрел бы: небо за окном посерело. Я лёг на спину. Слома под спиной пружинила, стена холодила плечо. Уставился на тёмный потолок.
Мысли поспешили покинуть тесную комнатушку и устремились туда, где находились сейчас мои жена и сын. Я невольно сжал кулаки и скомандовал себе: «Стоп». Сосредоточился на реальности.
Серая полоска за окном постепенно темнела. Камера становилась тёмной — я перестал видеть стены. Лежал и слушал.
Дакс дышал ровно, неглубоко. Он уснул далеко не сразу: кожаный шнурок то и дело тихо поскрипывал в его кулаке.
Небо за окном стало чёрным.
Дыхание Дакса замедлилось. Уснул.
За дверью время от времени раздавались шаги охранника. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Через минуту — снова. За окном — тонкий монотонный треск насекомых. За стеной людуса жил своей жизнью город: громыхали по камням колёса телег, звучали окрики погонщиков. Капуя не спала.
А вот меня уже клонило ко сну. Мышцы гудели, веки тяжелели. Тепло каши давно уже дошло до живота, и узел, стягивавший его весь день, ослаб. Но голова пока работала. Я считал и рассчитывал — как и всегда, когда не мог сразу уснуть.
Тридцать лет я решал задачи с различными параметрами. Нагрузка на балку. Несущая способность грунта. Допустимый прогиб. Сейчас параметры были другие, а привычка — та же. Я раскладывал свою клетку на составные части, считал толщину стен и расстояния.
Перед глазами мелькнула столовая на стройке в Нефтеюганске. Жестяные подносы, суп с перловкой, радио на подоконнике, которое никто никогда не выключал. Круглое лицо кассирши, очередь, запах хлорки из коридора. Стоп. Картинка продержалась ещё секунду — и погасла.
Я снова вернулся к реальности.
Ворота — заперты, засов изнутри, охранник у ворот. Три выхода из двора. Дверь камеры — засов снаружи, доски в четыре пальца шириной, брус лежит плотно в пазах. Окно — шириной в ладонь, взрослый человек в него не пролезет. Охранников я за вечер насчитал четверых. Периметр двора — глухая стена, без лестниц, без выступов.
Четверо охранников на тридцать пленников — не многовато ли для тюрьмы? Я зевнул. Хотя… после восстания Спартака такие предосторожности понятны: кресты с останками беглых рабов вдоль дороги я видел три дня назад. Значит, рабы ещё бегут; и оказываются на крестах.