За стеной звенела кузница: утром и после полудня. Я привык: этот звон вписался в ритм моего дня. Запах хлеба из пекарни перебивал запах ячменной каши — каждое утро. По вечерам тянуло дымом из таверн, пахло жареным мясом и дешёвым вином. Капуя ела, пила и веселилась в десяти шагах от людей, запертых за каменной стеной.
На стройке в Нефтеюганске душ ломался раз в неделю — и бригада рабочих устраивала бунт. Здесь, в людусе, горячего душа не было в принципе. Мы мылись у колодца: холодной водой, с привкусом камня. После первого опрокинутого на тело ведра мои зубы стучали, точно изображали барабанную дробь. После пятого — к помывке холодной водой я почти привык.
На моих ладонях (там, где рукоять меча тёрла голую кожу между старыми мозолями) то и дело набухли и лопались водянистые волдыри. Кожа под ними саднила при каждом ударе. Я прикинул, что пройдут недели, пока обзаведусь «нужными» мозолями. Пока перематывал ладони полосками ткани, которые нашёл у своего тюфяка. Их мне подарил сосед по камере, Дакс.
Три дня тренировок. Удары стали увереннее и точнее. До мастерских ударом мне было ещё далеко: за три дня подобные навыки не отработаешь. Пока я лишь находил общий язык со своим нынешним телом. Разум по-прежнему скорее мешал, нежели помогал. Я научился отключать его — пока ненадолго: на три-четыре удара подряд. На пятом или шестом ударе он снова «помогал».
Тренировками у палуса я не ограничился. Взялся и за латынь (пусть и не очень активно): за два дня я выучил семь слов. Surge — встань. Sede — сядь. Aqua — вода. Panis — хлеб. Dextra — правая. Sinistra — левая. Tace — молчи. Последнее слово я слышал чаще других, хотя чаще всего оно относилось не ко мне (лишнюю разговорчивость в людусе не приветствовали, особенно в столовой).
Спикул ко мне больше не подходил. Словно уже выяснил обо мне всё, что его интересовало. Во время ужина светловолосый сидел у стены; неспешно ел, не глядя в мою сторону. Рудольфа я за эти два дня видел дважды: тот мелькал у ворот — шёл рядом с охранником. Рудольф оба раза меня замечал — поприветствовал меня наклоном головы. Я кивнул ему в ответ.
Лекарь мелькнула перед моими глазами только однажды: пересекала двор, остановилась у стены, обработала ссадину на плече одного из ветеранов. Сделала она это быстро, деловито: промыла рану, наложила на неё повязку, ушла. Во время процедуры её подопечный даже не прервал разговора с соседом, словно давно уже привык к подобным процедурам.
Глава 7
Моё четвёртое утро в людусе. Сентябрьское солнце поднялось над стеной, и воздух уже густел от жары. Песок под моими ногами прогрелся — я чувствовал его жар подошвами. Тироны — пятеро, включая Дакса и меня — отрабатывали удары в своём ряду: у ближних к стене палусов. Ветераны работали у центральных столбов. Между этими рядами прохаживался старик.
Я упорно молотил мечом палус, уже помеченный моими свежими зарубками поверх старых чужих. Нанёс удар — выдох. Ещё удар на выдохе. И снова. Пот стекал по лбу и вискам, влажная от пота туника прилипла к спине. Рядом со мной дубасил мечом палус Дакс. Он наносил удары сосредоточенно. Каждый раз перед ударом двигал ногой, точно заново нащупывал опору.
Старик появился справа от меня. Подошёл бесшумно — я вновь не услышал звуки его шагов. Узнал о его появлении, только когда увидел на песке тень от его тела. Два дня назад он показал мне правильную стойку и поправил мой локоть перед очередным ударом. С того случая он за мной только наблюдал. Как и сейчас: он следил за моей тренировкой, но пока не вмешивался в неё.
Я нанёс очередную серию ударов. Затем ещё одну. Старик шагнул вперёд и прикоснулся к моей ноге — чуть сдвинул её с места. Я взглянул на его левую руку. Увидел, что на тыльной стороне его ладони тянулся белый шрам (от запястья до костяшек) — широкий, неровный, старый. Будто давний след от врезавшейся глубоко верёвки, превратившийся в полосу шрама.
Старик взял меня за плечо, слегка развернул мой корпус. Отступил. Замер в ожидании. Я снова ударил. Меч врезался в палус. Удар получился плотнее, резче. Отдача прошла по руке в плечо, через мышцы спины и будто бы заземлилась в песок у моих ног. Вибрация не задержалась в локте. Я ударил ещё раз — снова резко. Отдача повторила тот же путь.
Через десять ударов старик снова внёс в мои действия корректировку. Он прижал ладонь к моему локтю: опустил его ниже. Через двадцать ударов внёс третью. Ребром ладони он ударил по внутренней стороне моего бедра: чтобы я сделал стойку шире. Я послушно переставил ногу. Взглянул на исчерченное морщинами лицо. Старик мне кивнул — в первый раз за это утро — и снова пошёл между рядами.