Из щели у настила потянуло свежим воздухом: прохладным, с запахом моря поверх трюмной вони. Через ту же щель пробивалась полоска света. День. Это тоже важно.
Я подсчитал: новое молодое тело, корабль в море, Италия. Три факта — это уже не полная неизвестность.
Пока не причалили, у меня было время, чтобы разобраться в происходящем.
Я огляделся.
Пленник у левого борта (тот, что сидел лицом к доскам) оказался ближайшим ко мне. Ему лет двадцать пять на вид. Светлые волосы, острые скулы. Потёртый плащ, сандалии с оборванной подвязкой. Его правая рука лежала на колене, и большой палец двигался сам по себе: тёр ноготь указательного пальца — суетливо, но едва заметно. Привычка, которую хозяин давно перестал замечать?
Он не смотрел на меня. Следил за охранником. Когда охранник отвернулся, а латынь с палубы стала громче, пленник подполз ко мне.
— Как тебя зовут? — спросил он тихо.
Говорил по-немецки? Неужели я так хорошо помнил немецкий язык, который учил ещё в школе?
Ответил автоматически:
— Арн.
Сам не понял, откуда появился этот ответ.
— А я — Рудольф.
Рудольф разглядывал меня.
— Три дня, — сказал он. — Ты три дня был без сознания. Не двигался. Я думал…
Рудольф не закончил.
Посмотрел на меня и сообщил:
— Ты крепкий парень, Арн. Мы, германцы, все такие.
Рудольф снова потёр ноготь указательного пальца.
— Знаешь куда нас везут? — спросил он.
Я покачал головой.
Рудольф опустил взгляд и заговорил — тихо, по-немецки. Капуя. Он слышал в порту — нас везут туда. Говорил Рудольф спокойно, краем глаза смотрел на меня, будто проверял мою реакцию.
«Капуя». Я повторил про себя это слово. Капуя — город в Италии. Латынь, парусный корабль, охранник с факелом и с мечом.
Я пробежался взглядом по наряду своего собеседника. Промелькнувшая в голове мысль показалась мне фантастической. Но я тут же напомнил себе: а чужое тело — это не фантастика?
Сказал:
— Рудольф. Какой сейчас год?
Я договорил — лишь после этого сообразил: спросил по-немецки. Причём, произнёс я вопрос с тем же акцентом, с каким говорил Рудольф. В школе мне преподавали иной немецкий.
Я кашлянул. Подумал: «Что ещё я получил в наследство от прошлого владельца тела?»
Рудольф поднял взгляд.
— Сейчас год консулов Глабриона и Пизона, — сообщил он. — Так говорили в порту.
Как? Год Глабриона? Я снова посмотрел по сторонам: на одежду других пленников, на охранника. Историческая реконструкция? Прошлое? Рим?
Историческую хронологию я примерно помнил по событиям. Но имена чиновников в голове не держал — я историк-любитель.
Пришлось считать от другого конца: Помпей получил командование против пиратов в 67-м — в год Глабриона. Помпей воюет… сейчас? Значит… сейчас шестьдесят седьмой год до рождества Христова?
«Капуя».
Я огляделся. Все пленники в трюме — мужчины. Молодые. Ни женщин, ни стариков. «Людус» — это слово, которым римляне называли свои гладиаторские школы, пришло само, словно вывод. Молодые мужчины, их везут в Капую. Они будущие гладиаторы? То есть… мы.
История Древнего Рима была моим давним увлечением — ещё со студенческих лет, задолго до работы в Херсонесе. Капуя — крупнейший центр гладиаторских школ в Древнем Риме, это я знал наизусть.
Я снова взглянул на своих спутников. Целевой отбор?
Хорошая новость в плохой упаковке. Хорошая: люди гладиаторы иногда доживали до свободы. Плохая: доживали они до свободы лишь иногда.
Пленник? Гладиатор? Древний Рим?
Снова огляделся.
— Сколько нас? — спросил я.
Собственный вопрос мне показался не уместным. Уместнее было бы спросить: что здесь происходит?
— Шестеро, может семеро, — ответил Рудольф. — Плюс двое там, в темноте. Но я не слышу их с полуночи.
Я дёрнул руками — снова почувствовал верёвки на запястьях.
Посмотрел на Рудольфа и спросил:
— Как ты попал в плен?
Понял, что снова спросил не то. На самом деле меня интересовало: как я здесь очутился? Или… как здесь очутился тот, кто был в этом теле до меня?
— Попал в засаду. На переправе через Рейн.
Рудольф потёр ноготь.
— Торговый обоз. Нас было восемь человек. Мы не ожидали нападения.
— Восемь человек?
Я бросил взгляд на наших спутников.
Рудольф покачал головой.