— Нет. Остался один. Были ещё двое. Раненые. Умерли.
Рудольф произнёс это спокойно.
Я мысленно повторил: «Шестьдесят седьмой год до рождества Христова».
Прислушался к своим эмоциям. Спокоен. Даже слишком спокоен. Словно всё ещё не поверил, что очнулся в чужом теле, в чужой стране, в другом времени.
«Цезарь живой», — промелькнула в голове мысль.
Гай Юлий, ему сейчас… тридцать три года? Рубикон (река, через которую он перейдёт и начнёт гражданскую войну) — через восемнадцать лет. Мартовские иды (праздник в честь бога Юпитера, когда Цезаря убьют) — через двадцать три. Когда я читал про него в университетских учебниках — Гай Юлий был бронзовой статуей на постаменте, текстом в учебнике с датами рождения и гибели.
Я посмотрел вверх — туда, где звучали команды на латыни.
Сейчас Цезарь ходил по Риму, строил планы, делал карьерные ошибки и исправлял их. Занимал деньги у Красса. Устраивал попойки, на которые не мог себе позволить тратиться. Был относительно молодым и честолюбивым. Ещё не знал… чем всё закончится. Живой человек с неоконченной биографией.
Совершенно бесполезное знание. Или нет? Если выйду из этого трюма — возможно, пригодится.
Я снова попробовал верёвки на разрыв. Сам себя мысленно успокоил. Бежать? Куда?
Я вздохнул.
«Капуя».
— Рудольф. Сколько стоит выкупить гладиатора?
Рудольф посмотрел на меня.
— Цена зависит от репутации бойца, — ответил он. — Говорят, что за хорошего иногда и четыре тысячи сестерциев просят. Иногда больше.
Капуя. Людус. Арена. Потом длинная серия побед и четыре тысячи сестерциев.
Пока это всё звучало… неправдоподобно.
Я усмехнулся — у меня это получилось.
Еду нам принёс охранник: под вечер. Он спустился в трюм с двумя корзинами и деревянной миской. Мы ели хлеб: тёмный, плоский, без соли — во рту он казался горьковатым от масла, которым смазали форму. Жевали маслины, твёрдые и кислые. Кашу из ячменя. Всё это не походило ни на привычную для меня еду. Да и выглядело… не очень (это ещё мягко говоря).
Я поначалу брезгливо скривился. Но руки взяли хлеб, словно жили сами по себе. Я начал есть хлеб раньше, чем успел передумать. Ел быстро. Не рассматривал еду. Запоздало осознал: три дня без еды — этот факт тело запомнило это лучше меня. Я жевал маслины и хлеб, наблюдал за охранником.
Тот обратился к пленнику напротив.
Пленник ответил, коротко.
Охранник показал на корзину:
— Edite.
Интонация предложения, которое не обсуждают. Еда, есть, ешьте. Первое слово «живой» латыни с контекстом.
Охранник добавил фразу. Пленник ответил: «Noli». Охранник пожал плечами и отвернулся. Noli — запрет, отказ. Вот и второе слово.
Два слова за три дня (которые я сейчас не помнил). Через неделю — двадцать. Через месяц — достаточно, чтобы понимать, когда тебя предупреждают, а когда угрожают. Такой метод обучения работал медленно: звук плюс контекст плюс повторение.
Рудольф сидел рядом со мной, ел маленькими кусками. Экономил?
Я дожевал хлеб. Тело успокоилось — три дня без еды, организм не думал о стратегии, он думал о хлебе. Теперь хлеб был. Можно было думать о другом.
Я прокрутил в уме слова, которые узнал: Edite — ешьте, Noli — нельзя, Арн — имя, которое пришло мне на ум, как собственное; и Капуя — куда меня везут. Ещё одна команда охранника, которую я услышал дважды, — её значение пока не понял.
Начало обучению положено.
К ночи нас вывели на палубу. Охранник открыл люк, махнул: вставать, подниматься. Поднимались по одному — верёвку на запястьях охранник не снял. Погнал нас вдоль правого борта.
С правого борта был виден берег. Холмы, серые в сумерках. Потом прямая линия вдоль берега — слишком правильная для рельефа. Я угадал дорогу по линии — с борта покрытие не разглядел: базальт там или земля. Но такие прямые линии в рельефе не бывают случайными. Инженер-строитель в моём лице это точно знал.
Потом появился запах. Он пришёл раньше, чем я понял его природу. Сладковатый, тяжёлый. Гниль органическая — её я уже знал по трюму. Этот запах был другим: слаще и тяжелее одновременно.
Потом я увидел кресты. Через равные промежутки вдоль дороги — один, три, потом их стало много, и я перестал считать. На некоторых крестах ещё были фигуры. На других — только силуэты того, что осталось после фигур. Мухи то серыми облаками поднимались над крестами, то оседали обратно — на тела и силуэты.
Рудольф оказался рядом.
— Спартак, — сказал он тихо. — Всё ещё продолжается.
Шестьдесят седьмой год до рождества Христова. Шесть тысяч человек. Аппиева дорога (от Капуи до Рима). Крест через каждые тридцать метров. Я знал эту информацию со школы — одну из многих, лежавших в моей памяти без применения. Три года гражданской войны, сто двадцать тысяч рабов под знамёнами Спартака в лучшие дни. Финальный разгром у реки Силар четыре года назад.