Знакомый мне амулет с кожаным шнурком выскользнул из-под его туники, упал на землю.
Я отшагнул назад, опустил меч. Удар прошёл. Сила погашена в точке контакта. Кость цела — я понял это по звуку. Сломанная кость дала бы сухой треск, я слышал такой на стройке. Сейчас треска не было.
Я вытер ладонь о тунику. Пыль на мозолях смешалась с потом и с остатками мази, скаталась серыми катышками. Я посмотрел на свою правую руку. На Дакса не смотрел — тот лежал на песке, втягивал воздух короткими вдохами.
Подошёл Бранд. Постоял над Даксом секунду — глянул на бедро, на то, как Дакс держится за ногу. Потом перевёл взгляд на меня. Кивнул. Ни слова. Развернулся и пошёл к следующей паре бойцов.
Инженерная система сработала. Замах, диагональ, доворот, укол под щит — всё легло, как в расчёте. Значит, на арене я ударю так же. По той же дуге, теми же четырьмя движениями. Разницы никакой — только меч будет настоящим.
Я сглотнул. Почувствовал тошноту.
Дакс оперся на щит, встал на одно колено, выждал десяток секунд и только потом поднялся на ноги. На меня не смотрел. Растирал бедро ладонью, кривился. Подобрал с песка амулет, сунул его обратно под тунику.
Солнце вышло из-за восточной стены. Тени палусов укоротились, отползли к столбам. Стало видно каждую пылинку. Двор нагревался: камень стены терял накопленную за ночь прохладу.
Я вытер о тунику вторую ладонь. Встал к палусу.
Солнце поднималось всё выше. Утро только начиналось.
За ужином в столовой было тесно и душно. Пахло подгоревшим маслом и человеческим потом. Коптила и пованивала лампа под низким сводом. За столами сидели обитатели людуса и активно стучали деревянными ложки о глиняные миски. Вслух не разговаривали, но изредка перешёптывались — эти шепотки сливались в тихий гул.
Я ел с аппетитом. Рацион сегодня был прежним: каша, ломоть серого хлеба, вода в глиняной кружке. Слева меня сидел ветеран нумидиец. Ел молча, не роняя на столешницу ни крошки: подбирал кашу со стенок миски коркой, дочиста, и эту корку потом с видимым удовольствием отправлял в рот. За весь ужин он не произнёс ни слова.
Справа за стол рядом со мной втиснулся Дакс. Ел он с аппетитом, черпал полной ложкой, дул на кашу. Я отломил горбушку, обмакнул её в кашу. Посмотрел на Дакса. Тот перехватил мой взгляд, хмыкнул с набитым ртом. Мотнул головой на моё бедро, потом ткнул ложкой в своё и скривился: мол, за мной должок, поквитаемся.
Я пожал плечами.
Он ухмыльнулся, дёрнул бровью и вернулся к миске, выскребая из неё остатки каши.
Вечером камни стены отдавали накопленное за день тепло. Я прижимался к ним спиной, вытянув ноги на остывающем песке. Двор пустел. Бойца разбредались по камерам, шаркая сандалиями. За воротами прогромыхала телега — доски колёс, окованные железом, простучали по камню дороги и стихли в стороне города.
Я поставил между колен горшок с мазью, откупорил тряпицу, поддел содержимое горшка двумя пальцами. Жижа шла густо, тянулась нитью. Пахла мёдом и подгоревшим жиром. Я растёр остаток мази по правой ладони, по вздувшимся у основания пальцев мозолям. Мазь холодила, потом впитывалась и стягивала кожу.
Заметил шагавшего ко мне Рудольфа. Тот подошёл неспешно и будто бы нехотя, взглянул на мою руку и на горшок; опустился рядом со мной на корточки, локтем оперся о колено. Пришёл он со стороны ворот, из города. От него тянуло оливковым маслом, вином, дорожной пылью и кислым конским потом.
— На рынке нынче болтают… — сказал Рудольф вполголоса. — И на кухне тоже. Повар от мясников слыхал, мясники — от людей префекта…
Рудольф замолчал, заглянул в горшочек — убедился, что в том ещё осталась мазь.
— О чём болтают? — спросил я.
Зевнул.
— Готовят большой мунус. Эдитор уже внёс Требонию задаток — монетой.
Рудольф помолчал.
— И про тебя, Арн, на кухне поминают. Будто сегодня во дворе Бранд к тебе сам подходил…
Он замолчал, почесал пальцем кадык.
Я закупорил горшок тряпицей.
— Ты мне третьего дня говорил: он твою руку приметил.
Рудольф глянул на мою левую ладонь, потом мне в лицо.
— А теперь с тобой возится. Больше, чем с другими новичками, так сказывают. Ты сам-то, Арн, что об этом думаешь?
Рудольф сощурился.
Я зачерпнул левой рукой горсть песка. Пропустил его сквозь пальцы — тонкой струйкой, выронил на землю всё до последней песчинки. Обтёр ладонь о тунику.
— Ничего пока не думаю.
Рудольф хмыкнул.
Он пожевал губами и зашёл иначе:
— Мунус.
Замолчал, окинул взглядом двор. Снова взглянул на меня.