— Игры. — Рудольф понизил голос на полтона. — Я слышал. Бой в программе. Sine missione.
Слово было новое. Рудольф прочёл это по моему лицу — я не переспросил, но и не кивнул.
— Без пощады, — сказал он. — Проигравшего с арены не уводят. Живым. Добивают. Там же, на песке.
Он замолчал. Повёл глазами в сторону ворот, где у столба стоял охранник. Тот ковырял ногтем в зубах, рассеяно смотрел на дорогу.
Далеко, за стеной, погонщик гнал скотину — я услышал это: глухой топот, ленивый окрик.
Рудольф выждал, пока звук отдалится.
— Эдитору такая смерть в лишний расход, — продолжил он тише. — Убьют бойца по программе — он платит ланисте сверху. Полную цену. Компенсация. Требонию невыгодно отдавать бойца под нож задаром, вот покупатель и покрывает расход.
Я сдал в кулак натёртую пахучей мазью правую ладонь.
Искоса взглянул на Рудольфа и спросил:
— А если боец проиграет, но выживет?
— Заплатят меньше. Раненого залатают, он ещё выйдет на песок, ещё принесёт денег. Только…
Рудольф повёл плечом.
— Sine missione. Мёртвый выходит один раз. За него и берут вдвое.
— Сколько?
Рудольф не ответил сразу. Большим пальцем нашёл ноготь указательного, потёр его: медленно, будто подсчитывал в уме.
— За новичка? Тысяча. Тысяча двести, если ланиста торгуется лениво. Ветеран втрое дороже. Оттого ветеранов в sine missione суют редко: денег жалко.
Скрипнул песок.
Я поднял голову.
Дакс проковылял через двор к колодцу. Правую ногу он ставил осторожно, на носок: мой утренний удар не остался без последствий. У колодца Дакс взялся за ворот обеими руками и потянул. Цепь пошла с натугой, бадья скрежетнула о камень сруба.
Я перевёл взгляд с Дакса на горшок между колен. С горшка — обратно на Дакса у колодца. С Дакса — на Рудольфа.
Спроси:
— Масло сейчас почём? За амфору.
Рудольф моргнул.
— Масло? Сестерциев пять. Шесть, если спрос хороший.
Я прикинул: тысяча двести сестерциев — это двести амфор масла. Или один Дакс, если его выставят по программе Sine missione и добьют на песке. Или один… я. Я сейчас стою столько же, сколько и двести амфор оливкового масла — тысяча двести сестерциев.
Рудольф покосился через плечо — на дверь кухни, палусы. Понизил голос почти до шёпота.
— На такое и ставят чаще всего новичков. Дёшевы, не жалко. Кого… решает Требоний. Но глядит он на слово Бранда: тот скажет, кто расходным материал, а кто выгодное вложение.
Рудольф пожевал губами. Скосил на меня глаза.
— Перспективных берегут, — сказал он. — До поры. Чтобы не продешевить.
Он замолчал.
Я посмотрел на него — он отвёл глаз.
— Тот боец, — сказал я. — О котором ты рассказывал. Обоерукий. Воспитанник Бранда Его тоже берегли?
Рудольф замер. Он оглянулся на ворота, потом на дом. Оттуда не доносились ни голоса — ни смех, ни стук посуды.
Только охранник у столба переступил с ноги на ногу, сандалия скрипнула о камень.
— Берегли, — выговорил он совсем тихо. — Пока о нём не заговорили в Риме. А как заговорили — стали ставить на бои дороже. Раз за разом, против самых сильных. Прибыльно. Престижно. Выгоду с него снимали, как жир с котла.
Рудольф придвинулся ближе. Дохнул мне в лицо луком и кислым вином.
— Земляк он Бранду был. С одного берега, на одном языке говорили. Бранд с ним…
Рудольф замолчал, посмотрел на стоявший у моих ног горшочек.
Я сказал:
— И?
Рудольф начал провёл ладонью по колену, стряхнул с него песок, которого там не было.
— И… был один бой на вершине. Всё.
Он упёрся рукой в бедро, распрямился, охнул под нос.
— Больше повар не сказал. А я не выспрашивал.
Рудольф постоял надо мной. В сумерках лицо его выглядело серым, безжизненным.
— Слава, Арн, она о двух концах. Кого заметили, запомнили — того и продают дороже. Береги себя, Арн.
Рудольф развернулся и побрёл к воротам, чуть загребая сандалиями загребая песок.
Охранник у столба на него взглянул — равнодушно; и отвернулся.
Ночью в камере было тихо.
Тишина была и за окном — непривычно.
Дакс лежал лицом к стене. Дышал ровно, глубоко, спокойно. В кулаке у груди он сжимал амулет — я слышал, как поскрипывал кожаный шнурок под его пальцами. Скрип. Тишина. Скрип…
Я лежал на спине, смотрел в потолок, которого сейчас почти не видел. Считал вдохи Дакса.
Один. Два. Три. На седьмом вздохе шнурок опять скрипнул. Дакс подтянул колено — здоровое — а ушибленную ногу оставил вытянутой, будто берёг бедро даже во сне.
Тысяча двести сестерциев или двести амфор масла — столько сейчас стоили и я, и Дакс.