В боксе длинная серия нужна, чтобы оглушить, чтобы сломать защиту противника. Здесь (где цена ошибки — это пробитое лёгкое или размозжённая голова) серия из пятнадцати ударов — это просто трата кислорода в раскалённом шлеме. И подарок для противника. Здесь не нужно бить долго. Здесь можно ударить один раз. Но туда, где нет зашиты из дерева и металла — попадание мечом в такую точку принёсёт тебе победу. И сохранит тебе жизнь.
Правша годами нарабатывал мышечную память в спаррингах с такими же правшами. Он привык, что щит противника заходит справа, что удары мечом идут по привычным, просчитанным траекториям. А мой щит пойдёт слева. Мои углы атаки для него неожиданны. Его привычная дистанция окажется ложной. Если только он не подготовится к бою с левшой заранее.
На арене мне не нужно было прятать левую руку, чтобы нанести «внезапную серию». Мне нужно было спрятать левую руку до боя. Потом — просто встать в стойку и позволить геометрии сделать свою работу. Первый удар слева, под непривычным и неожиданным углом, который мозг правши просто не успеет обработать. Один удар, который сломает чужую «точку» и открывает моему мечу доступ к телу противника.
Если в самом начале поединка мой первый удар не достигнет цели, или он не откроет брешь в защите противника — элемент внезапности будет потерян. И тогда на арене начнётся не боксёрский обмен ударами, а тяжёлая работа двух бойцов щитами и мечами. В которой победит тот, кто лучше экономит силы и лучше держит дистанцию. Победит тот, кто усвоил уроки Банда и Спикула.
Я был не фокусником, прячущим в рукаве длинную серию из ударов левой рукой. Я сейчас был ошибкой в чужом уравнении. О которой мой противник пока не догадывался. И чтобы выжить в первом бою, мне нужен был не шквал ударов. Мне нужен был всего один удар: правильный, нанесённый до того, как мой оппонент к нему подготовится.
Я наблюдал за тем, как Дакс молотил мечом по палусу. Потирал плечо. Подсчитывал количество ударов в каждой его серии.
Со стороны двора подул ветер — мне в лицо. От дома потянуло вином, оливковым маслом и чем-то пряным. Так пахло от стола, за которым ели не только кашу. Я повернул голову и заметил Рудольфа. Тот шёл через двор от той части дома, где жило начальство людуса. Он шёл неспешно, чуть враскачку, отирал губы тыльной стороной ладони.
Рудольф заметил меня, повернул. Подошёл, оглядел меня с ног до головы — привычно, оценивающе. Извлёк будто бы из воздуха и протянул мне горшок — небольшой, глиняный, закупоренный тряпицей.
— Держи. Мазь. Свежая.
Я взял горшок, поддел тряпицу пальцем.
Запахло мёдом и горьким жиром.
— Спасибо, — сказал я. — Прошлая уже закончилась.
— Знаю, — сказал Рудольф.
Он опустился рядом со мной на корточки, оперся спиной о стену, локти положил на колени.
— Оттого и принёс, — сказал он. — Я про такое помню.
Я тоже присел, поставил горшок с мазью у ног.
Рудольфом потёр ноготь указательного пальца.
Через двор до нас долетал стук меча Дакса — теперь он звучал реже и тише.
— Слыхал я про тебя нынче, — сказал Рудольф.
Скосил на меня глаз.
— На кухне болтают. Будто ты сегодня ветерана побил. Рыжего галла.
Я пожал плечами.
— В спарринге с ним постоял, — сказал я. — На песок не валил, голову ему не снёс.
— Всё равно.
Рудольф хмыкнул и добавил:
— Говорят: германец только две недели в людусе, а уже ветеранов побеждает.
Он растянул губы, показал жёлтые зубы.
— Так и ставки на тебя подрастут, Арн. Помяни моё слово. Скоро на тебя целый сестерций поставят. Может, и два.
Он засмеялся — сипло — своей же шутке.
— Какие ставки? — спросил я.
Рудольф перестал смеяться. Глянул на меня — уже без усмешки, внимательно.
— А ты не знал?
Он подобрался, устроился поудобнее, оживился.
— Мунус, Арн. Игры. На бои ставят. Всегда ставят.
Он повёл рукой в сторону ворот, за которыми лежал город.
— Повар мне сегодня напел — а ему люди префекта нашептали, а тем — писцы, что программу пишут. Кого с кем выведут, в каком порядке. Программу ещё лепят, а на рынке уже гудят. Менялы, лавочники, зеваки у таверны — все прикидывают, на кого класть монету.
Он потёр ноготь.
— Ставят промеж себя. По рукам. Сосед соседу, купец купцу — ударили ладонь о ладонь, и всё, уговор. Один говорит: мой боец возьмёт. Другой: врёшь, ляжет твой боец. Сошлись в цене, плюнули, разошлись. После игр сочтутся.