Толчок в спину вернул меня в строй.
Тот же людской поток, тот же рёв на подходе, та же каменная чаша впереди — только этот зверь собирался кормиться не голами в ворота.
Амфитеатр встал над крышами сразу, едва только улица вывернула к нему. Каменное кольцо, ряд над рядом на сводах, а понизу — тёмные проёмы входов, и в каждый втекала толпа. Столько тёсаного камня я тут ещё нигде не видел: блок стоял на блоке впритык, арка прижималась к арке. Вся эта махина держала на себе тысяч двадцать человеческих тел. Нагрузку подсчитали грамотно, народ разводили по проходам, чтобы на выходе никого не задавили. Хорошо поработали. Я запрокинул голову, невольно присмотрелся к каменной кладке — и вспомнил, что через несколько дней сам выйду на эту арену, и кладка сразу перестала иметь значение.
У самых стен рёв ударил по нам сверху и накрыл с головой: гул катился по камню под ногами и отдавал в груди. Толпа втягивалась в тёмные проёмы входов, ряд за рядом, и проглатывала входящих в амфитеатр людей одного за другим.
Троих наших ветеранов отвели к боковому проходу, и я успел заглянуть внутрь. Оружейник разложил железо прямо на камне; Спикулу прилаживали большой щит на левую руку, Ворону подали малый щит и кривой меч. У другой стены готовились чужие — наёмные бойцы из соседних людусов: те самые, кого нашим предстояло встретить на песке. Я прошёлся по ним глазами. Отметил, что один сидел спокойно и грузно, локти на коленях; другой в третий раз перетягивал ремень на поножи, и руки у него не находили себе места.
За спинами бойцов чернел вход в арену — короткий каменный туннель. А в дальнем его конце горел белый, режущий глаз песок, залитый солнечным светом. Издали я заметил, что по нему уже прошлись граблями: тёмное пятно у стены заровняли и засыпали. Оттуда несло пылью и потом, тянуло гарью от факелов в туннеле. Над всем этим в тысячу глоток ревела толпа.
В голове вспыхнула мысль: «Через неделю в этот туннель войду я».
Нас погнали на трибуны, в самую гущу зверя. Про здешние обычаи я уже слышал от Рудольфа.
Сейчас увижу, правду ли он мне рассказал.
Нас втолкнули в тёмный проём под трибунами, повели по короткой лестнице вверх — город остался позади, а впереди распахнулась чаша амфитеатра. И сразу на нас обрушились: рёв, жара и вонь. Примерно двадцать тысяч глоток гудели не смолкая. Солнце нагревало камень, и камень дышал зноем мне в спину и в лицо. Несло потом, чесноком, кислым вином, дымом жаровен, а из-под всего этого тянуло снизу, с песка, тёплой сладковатой гнилью — кровью, впитавшейся в жёлтый песок.
Я стоял в проёме и привыкал дышать этими запахами. Каменное кольцо трибун изнутри было битком. Ряды сбегали вниз воронкой, ряд под рядом. На них сидели, стояли, висли друг у друга на плечах — тысяч двадцать зрителей (не меньше). По лестницам ещё подтягивались опоздавшие; толкались, лезли по стёртым ступеням выше, где было посвободнее. А на самом дне воронки лежал ровный жёлтый круг песка, и люди на нём казались маленькими, размером с ладонь.
Нас загнали под самый обод, к солнцу, где сидели такие же: рабы и беднота. Внизу, у песка, тянулся ряд мест получше, отгороженный гладкой каменной стеной в рост человека, чтобы снизу не перелезли к чистой публике. Там, под навесом, в тени, расселись устроитель игр, мужчины-граждане, жрецы, декурионы. Между нами и ними толкалась плечом к плечу вся Капуя. Нам солнце палило в головы, а тем, кто внизу, было и прохладней, и видно лучше.
Кто платит — тот смотрит с лучших мест. Это я уже видел. Ту же воронку, те же ряды над рядами, ту же толпу, разделённую на живые клинья, — только дома, на стадионе. Там внизу лежало зелёное поле, а тут — жёлтый песок. Там по проходам носили пиво и пирожки — и здесь сновали между рядами с корзинами: продавали жареный горох, воду, колбаски на палочке. Это тоже стадион. Примерно те же функции, что и у футбольного: показать зрелище. Только на этом стадионе убивали.
Я провёл рукой по щеке — гладкой как никогда: нас побрили утром, ещё затемно. В угол двора вытащили табурет, и старик-цирюльник, раб при людусе, брил всех по очереди. Ни мыла, ни пены: железная бритва на сухую, потом кусок пемзы по скуле — содрать то, что бритва оставила, — потом мазок масла по ободранной коже. Терпи. Его помощник тем же порядком обошёл нас с ножницами в руке: срезал волосы под мышками и на груди (почти под ноль, чтобы в рану, если дойдёт, не набилось грязи).
Так же нас часто чистили и после тренировок: соскабливали пот и пыль изогнутым скребком и снова мазали маслом, чтобы раны заживали, а не гноились. Головы стригли по-разному — так, какими Рим привык видеть покорённые народы. Меня не тронули: длинные светлые волосы германца ценились, их только мыли и зачёсывали назад. Галлу, что сидел сейчас рядом со мной, волосы вымачивали в извёстке, чтобы стояли колом и белели. Фракийцу оставили на макушке косицу, а лоб выбривали начисто.