Я поёрзал и встал со скамьи. Утром этот камень остудил бы ладони — к полудню он обжигал даже через тунику. Октябрь здесь работал в две смены: ночью по-нашему, по северному, — днём по-здешнему. Туника у меня на спине уже взмокла.
Понизу пошли разносчики с корзинами. Над корзиной с колбасками вились осы — осенние, сытые и ленивые. От жаровен под трибунами несло горелым жиром. Сосед справа сторговал горсть жареного гороха и захрустел.
Протрубил рог.
Гул на трибунах стих.
На песок вышел глашатай, набрал в грудь воздух и закричал: нараспев, с раскатами, куда более длинными фразами, чем те, которыми он объявлял о начале боя. Слова из него лились почти непрерывно. Из всего этого словесного потока я выуживал только числа: tria… снова tria… bini… Числам Рудольф обучил меня в первую очередь. После каждого числа глашатай замолкал, и трибуны отзывались гулом. С трибунала тянуло сладким дымком: там дымились жаровенки.
Глашатай сделал паузу. Все лица на воронке арены повернулись в одну сторону: двадцать тысяч человек (я сам не понимал, почему у меня в голове вертелась именно такая цифра) повернулись к навесу над трибуналом. Я сделал это вместе со всеми. Рядом с устроителем игр стояло кресло с высокой спинкой: лучшее место на арене. На сиденье лежала подушка. На подушке — восковое лицо: жёлтое, с закрытыми глазами, в свежем зелёном венке. Глашатай прокричал последнюю фразу и вскинул обе руки.
Двадцать тысяч человек закричали, будто бы обращаясь к креслу. Кричали стоя, тянули к креслу пальцы — к пустому креслу, к лежавшему на подушке куску воска. Здравица? Она дважды обошла воронку арены и стихла. Сосед справа кричал вместе со всеми; горох сыпался у него из горсти. У нас на поминках ставили на стол фотографию в чёрной рамке. Здесь — принесли маску, сделанную с лица покойного при помощи воска. И целый город кричал, глядя в её закрытые глаза.
Ряды зрителей опустились на каменные лавки.
Зов рога прозвучал снова.
Из боковых проходов на трибуны поднялись рабы в одинаковых серых туниках, по двое на каждый клин, с корзинами на плечах. Передние ряды встали им навстречу, за передними — все остальные.
Рабы шли вдоль рядов и кидали в толпу ломти хлеба и куски варёного мяса — через головы, в самую гущу толпы. За каждым куском одновременно взлетал десяток рук. Мальчонка перед нами поймал хлеб в прыжке, двумя руками, и нырнул с добычей под скамью. Старику через два ряда от меня локтем разбили губу; он утёрся, вытащил свой хлеб из-под ног, сел и жевал его, глядя вниз, на песок. Осы взлетели с колбасок и направились вслед за мясом.
Глашатай вышел на арену и снова прокричал: на этот раз всего пару фраз. Из чёрного проёма — из того, куда утаскивали крюками трупы, — вывели четверых мужчин. Без шлемов, без щитов, в одних серых туниках. Служитель вложил одному из мужчин меч в руку и отступил. Толпа подалась вперёд и загудела — сыто, по-хозяйски.
Я повернул голову к нашим. Ветераны смотрели вниз спокойно и будто бы равнодушно. Дакс сидел, упёршись локтями в колени — словно о чём-то задумался.
Внизу прозвучал крик, предсмертный. Толпа ахнула и загудела. Я повернулся лицом к арене — один из мужчин уже лежал, уткнувшись лицом в песок. К нему подошли двое в крючконосых масках. Первый присел и прижал к голой ноге лежащего железный прут. Конец прута чуть светился.
Мне показалось: я услышал, как под раскалённым прутом зашипела кожа. Лежавший на песке человек не шевельнулся. К мужчине с мечом подошёл служитель. Убийца отдал ему меч. Служитель обтёр клинок о серую тунику лежавшего на песке и понёс меч дальше — к тем двоим, которые ждали посреди круга.
Трибуны разобрались в происходящем раньше меня. На нашем клине завопили и затыкали пальцами вниз.
Служитель снова протянул меч — теперь уже другому.
Я сжал кулаки, на этот раз не отвернулся. Под мокрой туникой, вдоль позвоночника, пробежал холодок. Я поймал себя на том, что дышу через рот, и сжал губы. Спину выпрямил. Смотрел вниз, на арену. Туда, где люди убивали друг друга. Происходящее казалось дикостью и бредом.
Казнь?
Внизу заработали крюки. К чёрному проёму на песке легли тёмные полосы, одна возле другой. Следом выбегали мальчишки и сыпали на них свежий песок. Сидевший двумя рядами ниже меня мужчина окликнул разносчика и купил колбаску на палочке.
У меня в голе будто бы застрял ком — я сглотнул.
Песок ещё ровняли, а из бокового прохода уже появились двое: толстый здоровяк с плетью в руке и тощий мужичок с кривой палкой. Железа на них не было. Толстый погнался за тощим по кругу и захлестал его плетью по заду. Тощий взвизгивал, подпрыгивал и удирал, высоко вскидывая колени. У самого барьера тощий споткнулся и зарылся носом в песок.