Он вскинул сику над головой. Для смертельного удара.
Я посчитал про себя.
Раз.
Два.
Три.
Ворон повернулся к стоящему на коленях спиной и пошёл вдоль трибун. Трибуны взревели. Ворон вскинул сику над головой, и воронка из зрительских тел будто бы сошла с ума: передние вскакивали, задние лезли на скамьи, женщина через проход от нас била в ладоши и кричала одно и то же слово, зажмурившись.
Кричали теперь и там, где час назад шипели. Через ряд от меня уже расплачивались — молча, передавали монеты из ладони в ладонь. Мальчишка впереди поколотил соседа по спине; обоих трясло от возбуждения.
Копейщик стоял на коленях. С вытянутым вверх пальцем, повернувшись лицом к навесу. Стоял, пока Ворон делал свой круг почёта. Стоял, пока рёв прокатывался по зрительским рядам.
Ворон завершил круг.
Лишь после этого под навесом шевельнулась рука: устроитель едва повёл ладонью. Судья коснулся палкой плеча копейщика.
Помиловали.
Я выдохнул.
Копейщик встал на ноги сам и пошёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой.
Дакс сидел рядом со мной бледный: белее собственной туники. Он вцепился руками в кромку скамьи так, что побелели и костяшки.
С трибунала сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Ворон её взял. Поднял над головой — рёв пошёл по трибунам снова. Второй мальчишка нёс поднос. На подносе блеснули монеты.
Я повернул голову к проёму, куда не так давно ушёл Спикул. Увидел его — Спикула. Он стоял у стены, держал в руке такую же ветку. Опустил её вниз: держал оливковую ветвь не как награду — как метлу. Я вспомнил: поднос с монетами ему не выносили.
Озадаченно вскинул брови. Тут же снова прикрылся ладонью от солнца.
С трибуны на песок швырнули кость: белую, обглоданную; она подскочила и легла в трёх шагах от Ворона. Ворон не повернул головы. Судья ногой отбросил кость с его пути.
Бранд внизу стоял на прежнем месте и смотрел мимо Ворона — на песок, на оставшиеся там следы боя. Требоний всё так же замер лицом к чужим плащам. Я увидел, как ему протянули руку. Он пожал её.
Ниже всех, у самого барьера, среди людей со столиками и кошелями, мелькнула пыльная спина Рудольфа — мелькнула и вклинилась между чужими плечами.
Ворон ушёл в широкий проём с оливковой ветвью победителя на плече. Сику и щит из его руки принял оружейник — тот самый, который уносил щит Спикула.
Я тыльной стороной ладони стряхнул с бровей каплю пота. Рёв на трибунах стих вслед за уходом Ворона. На песок опять высыпали мальчишки с граблями.
Тень от западного обода амфитеатра легла на песок и отрезала от его круга большой ломоть. Ветер гонял по нашему ярусу гороховую шелуху. Ветераны лениво переговаривались, зевали. Камень скамьи ещё держал тепло, но заметно поостыл.
Рог внизу промычал и смолк. Глашатай прокричал два имени и опустил руку раньше, чем стихли звуки его голоса. На нижних рядах недружно хлопнули в ладоши. Хлопки утонули в общем гуле голосов. В этом многоголосом гуле утонуло и второе названное глашатаем имя.
Ряд под нами поднялся целиком и потянулся вниз к проходу, за водой. Разносчик тряхнул мехом — в мехе плескалось на донышке — и пошёл навстречу очереди. Второй разносчик сел на ступень, поставил пустую корзину между колен и устало вытянул ноги.
Через проход от меня мужик в бурой тунике спал сидя, уронив подбородок на грудь. У девчонки впереди выскользнула из ладони монета и запрыгала по ступеням вниз; за ней кинулись сразу трое мальчишек.
Я подался вперёд, упёр локти в колени. Внизу, в глубине широкого проёма, замаячила рыжая голова. Она подскакивала и уходила вбок: Катурикс там прыгал на месте и водил плечами — разминался.
Вчера вечером будущих участников мунуса покормили отдельно, за столом на козлах, под факелом. Факел трещал и плевался. Троице ветеранов выставили гору мяса, хлеб и неразбавленное водой вино.
Спикул ел неспешно, до блеска подчистил миску хлебом. Ворон отломил от лепёшки маленький кусок, прожевал его, отодвинул миску в сторону. Катурикс ел за троих: рвал мясо руками и зубами, хлестал вино, смеялся.
Судья прошёл на центр арены, замер, устало огляделся. Потоптался на месте. Будто бы нехотя взмахнул палкой.
Катурикс вышел из проёма первым, обгоняя служителя. Судья упёр ему палку в грудь и завернул назад, к метке. Служитель догнал его и подал щит; Катурикс рванул щит на себя и вскинул на руку. Встал. Покрутил шеей. Стукнул клинком по кромке щита — раз, другой.
Ряды зрителей гудели: там делили воду, пересчитывали сдачу, подзывали детей. По нижнему ярусу, прошёл торговец горохом — спиной к песку. Катурикс развернулся к трибунам и вскинул щит над головой. Подержал его с минуту и опустил. Ярусы гудели в прежнем ритме.