Рудольф качнул головой.
— За убитого бойца наследник заплатил бы школе полную цену, — сказал он. — Мёртвый рыжий принёс бы Требонию деньги.
Рудольф прошёл несколько шагов молча.
Затем добавил:
— Живой рыжий не стоит ничего. За смех не платят.
Впереди возница причмокнул мулам.
У ворот перекликалась стража. Нас пропускали по одному, пересчитывали по головам, и колонна стянулась в нитку.
Факел в руке стражника зашипел. Стражник тыкал в нас пальцем, шевелил губами.
Указал он и на повозку.
— Подешевеет теперь не только рыжий, — сказал Рудольф. — Подешевеет весь людус. Требоний придёт торговать бойцов — а ему припомнят того, рыжего, которого гнали по песку плетью. Цену собьют на всех.
Он посмотрел на меня.
— Проиграть здесь можно, Арн. Проигравших покупают снова. Смешным быть нельзя. Смешного больше не покупает никто. Требоний сейчас считает. И у него выходит, что мёртвый рыжий был бы выгоднее живого.
Я посмотрел на повозку.
Дакс шагал у её борта.
— Теперь ещё лечить его будут, — сказал Рудольф в сторону, тем же голосом, каким называл цену на ячмень. — Лекарства денег стоят. А кто потратит деньги на ненужный товар? Деньги вкладывают в рост.
Повозка перевалила черту тени от надвратной башни и вышла из города. По сторонам пошли тёмные сады, запахло прелой листвой.
За воротами повозка встала: возница поправил упряжь. Оружейник откинул задний борт, вытянул из-под рогожи связку клинков и разложил их на досках в ряд, остриями в одну сторону. Последний он протёр ветошью, прежде чем положить обратно.
Вытертые, клинки тускло блеснули в свете факела. Мимо, к городу, прогромыхала пустая телега. Оружейник потрогал каждый клинок пальцем — будто проверил сохранность и количество вверенного ему имущества.
Я невольно усмехнулся.
Вспомнил.
Краеведческий музей, суббота. Витрина, стекло тёплое от света ламп. На выцветшем сукне — наконечники копий и клинки. У каждого лежит бумажка с номером; номерки написаны от руки, чернила порыжели от времени.
Под потолком гудит лампа.
Артём упёрся лбом в стекло и дышит на него.
— Пап, а этот настоящий?
Пахнет мастикой и пылью…
Стоп.
Я потряс головой. Не сейчас.
Мулы потянулись к поилке; возница удержал их вожжами.
У поилки задержался Бранд. Он шёл замыкающим от самой арены. Сейчас он поравнялся со мной и с Рудольфом.
Бранд нагнулся к каменному корыту — вода в нём стояла тёмная, с сенной трухой по краю, — зачерпнул её ладонями и выпил. Зачерпнул ещё раз.
Я заметил, что ладони у него дрожали — едва заметно, но безостановочно; и вода вытекала сквозь пальцы на камень. Он вытер их о тунику. Дрожь пропала. Бранд выпрямился и пошёл рядом с нами за повозкой.
Рудольф произнёс:
— Вот Ворон однажды…
Он оборвал сам себя. Посмотрел на Бранда, опустил глаза.
У ворот людуса в кольце света горел факел, и под ним стояли двое: Требоний и Хлоя с лампой в руке. Ворон подошёл первым, сунул пальму под мышку, снял с пояса кошель и подал — сам. Требоний взвесил кошель на ладони, достал восковую табличку и черкнул зарубку. Глаза его при этом взглянули на повозку.
Повозка встала у самых ворот.
Хлоя поставила лампу на тумбу; огонь дёрнулся от её движения и замер. Она откинула рогожу и посмотрела на ногу Катурикса. Открыла свой ларец. Потянуло уксусом.
Требоний сказал два слова. Оба мне незнакомые.
Хлоя нахмурилась. Будто бы неохотно закрыла ларец и понесла его обратно, к валетудинарию. Лампу она подхватила другой рукой, и свет двинулся по двору вместе с ней, вдоль стены.
Требоний повернулся к оружейнику и заговорил о железе. Принимал оружие и доспехи по счёту, загибал пальцы. Оружейник кивал в ответ на каждый согнутый палец. Двое рабов перехватили Катурикса под колени и под спину, сняли с повозки и понесли через двор.
Дакс отошёл от борта последним, когда повозку уже откатывали.
Во дворе оружейник разгрузил повозку при свете факела: щиты к стене, шлемы на колышки, клинки на стол. Сика Ворона, вытертая насухо, легла отдельно от связки: с краю. Сам Ворон прошёл в дом; пальму он оставил у стены оружейной, прислонив её черенком в угол.
Из валетудинария донёсся вопль — громкий, с надрывом. Он звучал, пока я шёл в свою камеру.
Стал глуше. Ещё глуше. Стих.
Сердце у меня в груди будто отсчитывало секунды.
«Семь дней, — подумал я. — До боя осталось семь дней».
Я вышел из столовой после завтрака во двор и услышал: