Рудольф замолчал. Отвернулся. Его взгляд устремился в море. По воде мимо нас медленно плыла по течению щепка. Течение в бухте было слабое. Щепка зашла за корму ближайшего судна и пропала.
Рудольф молчал.
Я тоже молчал.
Охранники сидели у стены — тоже не разговаривали.
Плеск воды. Он будто бы успокаивал. Не помню, когда после пробуждения в этом мире… или времени я чувствовал себя таким спокойным.
Я будто бы дал слабину: нахлынули воспоминания. Субботний рынок. Артём нашёл монету между прилавками — та упала под доску. Мой сын достал её, поднял к свету. Посмотрел на герб.
— Пап, это настоящий орёл?
— Это герб.
— А у орлов тоже есть свой герб?
Он озвучил этот вопрос совершенно серьёзным тоном. Я усмехнулся тогда. Сын смотрел на меня и ждал ответа…
Стоп.
Я отогнал воспоминания.
Правило, которое я придумал ещё в трюме: одна картинка — и избавляйся от неё. Сразу. Немедленно. Иначе начнёшь думать про Артёма — следующая мысль будет про Марину. Потом про то, что никто не знает, где я сейчас нахожусь. Потом про то, что меня нет: вообще нет, ни в каком реестре, ни в чьей памяти, ни в каком месте того мира, где я привык существовать.
С верёвками на руках такие воспоминания — это дорога в одну сторону. Туда мне идти нельзя.
Лучше…
Латынь. Десять слов. Повторить.
Ite — идти.
State — стоять.
Surge — встать.
Ita. Non.
Unus. Duo. Tres.
Noli tangere. Mitte me.
Десять слов за ночь. Через неделю их будет сорок. Через месяц — достаточно, чтобы понимать, хотя бы суть услышанных разговоров.
Я повторил все десять слов второй раз. Потом ещё. И ещё…
Охранник поднялся со ступени у складской стены и свистнул. Пленники зашевелились.
Нас выстроили по двое. Рудольф встал рядом со мной. Охранник обошёл колонну, пересчитал нас — на латыни, негромко, тыкал в нас пальцем. Второй охранник встал в голове колонны.
— Ite, — сказал он.
«Идти».
Колонна двинулась по дороге.
Путеол выпускал нас через узкую улицу между складами. Стены там были сырые, будто находились в вечной тени. В воздухе там стоял запах извести примешавшийся к рыбному смраду. Мы прошли по мокрой мостовой, скользкой рядом со сточной канавой. На углу мальчишка продавал хлеб с лотка — кричал без умолку. На нас он даже не взглянул: для него мы не выглядели потенциальными покупателями.
Улица вывела нас к городским воротам. Там было светлее, просторнее. У ворот стояли стражники с копьями в руках. Они взглянули на нас равнодушно. Колонны пленников они, наверняка, видели каждый день. Путеол был перевалочным пунктом: сюда приходили суда, здесь разгружали товар — живой и неживой — и отправляли его дальше. Сегодня у стражников был обычный рабочий день.
Мы вышли за ворота.
Запах гарума остался позади. Впереди нас было небо: без мачт и крыш складов. Дорога уходила через поля: ровная, выложенная камнем. Дальше виднелись серые и жёлтые холмы.
На холме справа я заметил арки. Не сразу понял, что это. Потом дошло: акведук. Невысокий, в три яруса. Он тянулся от холмов к городу. Камень на нём подогнан плотно, швы между кладкой почти незаметны. Я прикинул уклон на глаз: градуса полтора, не больше. Но и не меньше. Иначе вода по нему не пойдёт. Подумал, что инженер, который это строил, очень точно посчитал высотные отметки даже без привычных для меня инструментов: без нивелира, без лазерного дальномера, имея только воду в трубке, да отвес.
За воротами начиналась Via Campana — так назвал эту дорогу Рудольф.
До Капуи, как говорил Рудольф, день пути.
Глава 3
Дорога шла в холмы. Путеол тут уже не было слышно. Звучали шаги колонны пленников, скрипели сандалии, слышалось тяжёлое дыхание. Всё это звучало под аккомпанемент из птичьих голосов. Я шёл и чувствовал, как тело постепенно переключалось с шагов по качавшемуся полу трюма на ходьбу по «твёрдой» дороге. Смотрел под ноги.
Отметил, что туфовые плиты подогнаны плотно, швы между ними тонкие. Поперечный уклон к краям — дождевая вода уйдёт сама, без участия смотрителя. Сделано правильно. Я тоже строил дороги, доводилось. Асфальт, щебёночное основание. Нивелир, лазерный дальномер — вот мой инструментарий. Принцип один и тот же: отвести воду, не дать ей подмыть основание.