Я сжал ветвь в правой ладони. Листья оказались жёсткими и прохладными. Я поднял пальму над головой.
И тогда на меня обрушился рёв зрителей: он обрушился сверху, всей своей многотысячной массой, и будто физически вошёл мне в тело — через руку, через ветку, через тяжёлую бронзу.
На трибунах вскочили с мест. Встали не все, а лишь клин из пяти рядов слева от навеса — там, где сидела беднота в грубых, дешёвых туниках. Они орали, махали руками над головой, а один из зрителей в экстазе сорвал с себя шапку и швырнул её вверх.
Мужчина в первом ряду — тот самый, что перед боем показывал мне три пальца, — вскочил и запустил в меня чашей. Она не долетела, с глухим стуком ударилась о песок в пяти шагах и покатилась. Мужчина перегнулся через барьер и гневно заорал. Лицо его стало багрово-кирпичным, рот перекосился, а на подбородке заблестела слюна. Проиграл ставку?
Рядом с ним, в тени, уже молча расплачивались. Проигравший отсчитывал монеты из ладони в ладонь, мрачно кивал, пересчитывал их заново. Выигравший ссыпал свою добычу в подол туники и нагло усмехнулся ему в лицо.
Двумя рядами выше мужчины обнялись и потрясли друг друга за плечи. Один ткнул в мою сторону пальцем и заорал. Я разглядел у него во рту дыру на месте двух передних зубов.
Женщина в третьем ряду хлопала в ладоши над головой, исступлённо выкрикивая одно и то же слово. Хлеб выпал у неё из подола и покатился по каменным ступеням вниз — она даже не взглянула на него.
Сверху, из среднего яруса, полетело знакомее слово. Его кричали вразнобой, с четырёх сторон, наперебой.
— Германец!
Я повернул голову и поискал взглядом, кому кричат.
Кричали мне.
Крик толпы слился воедино. Правый сектор подхватил ритм у левого, задние ряды застучали ладонями. И вот, через десяток ударов сердца, весь амфитеатр уже бил в едином такте: ладонями по коленям, пятками по каменным ступеням. Камень загудел, и эта мощная вибрация прошла сквозь песок, отдаваясь в моих ступнях.
— Гер-ма-нец! Гер-ма-нец!
С верхних рядов вниз полетел бурый кусок ткани, туго скрученный жгутом. Он развернулся в полёте и упал на песок в десяти шагах от меня. Тут же полетел второй.
Мужчина в четвёртом ряду перегнулся через плечи соседей и потянул ко мне руку, словно до меня и правда можно было дотянуться.
Я опустил пальмовую ветвь.
Рёв амфитеатра мгновенно стих, оседая невидимой волной.
Я поднял ветвь снова.
Толпа буквально взвыла от восторга.
Я стоял на самом дне этой каменной воронки, сжимая в кулаке ветку. Стоило мне лишь шевельнуть рукой — и двадцать тысяч человек покорно вскакивали или садились на места.
Я вдохнул полной грудью, втянув воздух до самого дна лёгких. Плечи сами собой опустились, и тяжёлая бронза на них вдруг стала вдвое легче. На зубах заскрипел песок, во рту появился солёный вкус пота. Я сплюнул себе под ноги.
Держал ветвь поднятой, пока рука не пошла вниз сама.
Я опустил её и побрёл к проходу.
Ноги я ставил шире обычного, но рыхлый песок плохо держал ступни. Правая икра задрожала снова, и на этот раз дрожь не утихла — я шёл и чувствовал, как мышцу трясло под кожей. Левая рука, на которой почти весь бой висел тяжёлый щит, налилась свинцом, и двигалась с трудом. Я попытался размять её на ходу и невольно сморщился от боли.
Мимо меня протрусили мальчишки с граблями — они бежали туда, где пару минут назад стоял на коленях мой противник. Один из них на бегу подхватил с песка тряпку, брошенную с трибун, и ловко сунул её за пазуху.
Я дошёл до того места, где недавно из-под жёлтого песка проступала бурая лужица крови. Её уже засыпали свежим песком. Граблями прошлись и здесь: новые борозды легли и поперёк моих старых следов.
Арена стирала память о том, что здесь только что произошло.
Я обернулся на ходу.
Сектор, который только что исступлённо мне орал, уже рассаживался по местам. Мужчина из первого ряда ушёл. В третьем ряду женщина искала свой хлеб. Жизнь на этих трибунах возвращалась в обычное русло.
Но другая часть амфитеатра по-прежнему била в едином ритме, не желая меня отпускать: стучали пятками по камню, ладонями по коленям. Моё прозвище, под которым меня вписали в программу боёв, они разбили на слоги и вколачивали их в воздух, как гвозди.
— Гер-ма-нец! Гер-ма-нец!
Я шёл под этот оглушительный стук, и он толкал меня в спину, словно подгонял к выходу.
В устье прохода стоял Бранд. Он посмотрел на мои ноги, оценивая походку. Я поравнялся с ним, и он перевёл взгляд на пальмовую ветвь в моей руке. Потом поднял глаза и взглянул мне в лицо. Кивнул, шагнул в тень прохода. Я последовал за ним: туда, где пахло холодным камнем и чужим потом.