По улице потянуло вечерним холодом. Пот у меня на спине уже остыл, но рубаха всё ещё прилипла к лопаткам.
— Ты только помни, Арн, — Рудольф понизил голос и роглядел уже не на меня, а на связку клинков под рогожей. — Кого запомнили, того и берегут. Пока это выгодно. А выгодно ровно до того дня, когда за твою смерть заплатят больше, чем за твою победу.
Он замолчал, пожевал губами, будто прикидывал, договаривать ли. Не договорил.
У городских ворот колонна сбилась с шага, притиснулась к арке. Стражники стояли, опершись на копья; один тыкал древком в грудь каждому, кто протискивался под свод, и вёл счёт. Над аркой в железной скобе чадил факел и ронял на камни искры.
У самых ворот Рудольф придержал шаг и повернулся ко мне.
— Левую твою нынче видела вся Капуя, с верхних рядов — всё, как на ладони было.
Он посмотрел мне в глаза.
— Один раз — это неожиданно, Арн. А во второй раз чем возьмёшь?
Я шагнул в распахнутые ворота людуса — в лицо дохнуло дымом и чадом факелов. Пробежался взглядом по двору. Картина, похожая на вчерашнюю. У прижатых друг к другу торцами столов галдели завтрашние бойцы: один тянул через весь стол миску, другой хохотал, запрокинув голову. Кухонный раб переворачивал на жаровне мясо.
Следом за мной вкатилась повозка. Мулы остановились, устало всхрапнули. Спикул перегнулся через борт, выудил из-под рогожи мою пальму, тряхнул ею — надломленный лист сорвался и лёг на землю.
Спикул оскалился, сунул мне ветвь черенком в грудь; я перехватил. Спикул хлопнул меня по плечу ладонью и пошёл к столам: отломил кусок от общего каравая, втиснулся на лавку между ветеранами, а свою пальму бросил под скамью и придавил её ногой.
Оружейник откинул задний борт и полез разбирать повозку. Я заметил, как он вынул «мою» сику, обтёр её ветошью, сунул в связку к остальному железу и унёс в тёмный проём оружейной. Дверь за ним стукнула.
Заметил, как Хлоя придержала рукой черноволосого ветерана и повела его к валетудинарию. Тот переставлял ноги будто бы через силу, то и дело опирался о плечо Хлои.
Я невольно отыскал взглядом Требония — тот беседовал около западного крыла с Брантом. На раненого он даже не взглянул. Из открытой двери лазарета потянуло уксусом, звякнули амфорки.
Я замер посреди двора с пальмовой веткой в руке. Заметил: в углу, у водостока, валялась чья-то старая пальма: лист облетел, стебель высох до состояния соломы, черенок побурел — будто та победа уже забылась.
За столами потеснились, дали место вернувшимся. Двор загудел с новой силой. Мимо меня раб пронёс бадью с водой, плеснув через край на камни; двое ветеранов потащили от кухни котёл на палке: переваливались под его тяжестью и переругивались, и котёл мотался, расплёскивал варево.
Южанин протолкался к столу, задрал тунику, повернулся к сидящим боком. От его рёбер до пояса тёмнела полоса, шириной в ладонь. Ткнул ткнул пальцем в синяк, загоготал, выдал на своём наречии длинную фразу. Двое новичков привстали, вытянули шеи; один присвистнул и полез было пощупать — южанин отбил ему руку и снова захохотал.
Новички обернулись на меня, оглядели пальму. Переглянулись и притихли: один поскрёб ногтем столешницу, другой уткнулся взглядом в миску. Сидевший за столом Дакс на южанина даже не смотрел — он не сводил глаз с пальмовой ветви в моей руке.
Один из ветеранов поднял в мою сторону чашу и гаркнул одно слово — то самое, что кричала трибуна в амфитеатре: Германец. Стол подхватил, стукнул чашами и тут же вернулся к мискам. Ветераны вернулись к веселью, к спорам и к хвастливым рассказам.
Дакс выбрался из-за стола, едва не своротив скамью. Сосед крикнул ему вслед — Дакс отмахнулся. Он подошёл ко мне, будто бы нерешительно протянул руку ладонью вверх, растопырил пальцы — не сводил глаз с листьев. От него дохнуло вином.
Я вложил ветвь ему в ладонь. Дакес поднёс её к факелу — свет коснулся его лица, показал побелевшие скулы. Дакс провёл пальцем по краю пальмового листа (будто проверил остроту заточки).
Поднял на меня глаза и заговорил: быстро, взахлёб, на своём наречии. Ткнул пальмой себе в грудь, указал головой в тёмный угол двора, на палусы, снова тряхнул пальмой. Губы у Дакса разъехались, оголили зубы. В его глазах задрожал огонь факела. Дакс вскинул мою пальму над головой.
— Cras, — выдохнул он.
Я мысленно перевёл: «Завтра».
Я вошёл в камеру. Со двора ещё доносился гул: грохотали миски и кружки звучал смех. Тюфяк Дакса пустовал: Дакс остался за столом.
Я прилёг. Расслабил мышцы. Гул за стеной то усиливался, то становился тише — я не уловил тот момент, когда он смолк.