Подъём был с рассветом и весь день, до наступления сумерек, когда видимость уже становилась плохой, а хозяин экономил на свечах и факелах, шли практически постоянные тренировки. Тут было всё, что есть в самом настоящем спорте — бег, прыжки, отжимания, работа с отягощениями, а вместо тренажёров — преодоление различных полос препятствий. А ещё — уроки фехтования, борьбы и практика приёмов владения самым разнообразным оружием. Все удары отрабатывались на деревянных и соломенных манекенах. Для более подготовленных бойцов проводились тренировочные спарринги с деревянными мечами.
А «элита» уже в полной мере работала с настоящим оружием, правда, затупленным. Случайные травмы и несчастные случаи во время тренировок здесь не приветствовались. Всем процессом подготовки руководили опытные наставники. В большинстве своём — бывшие гладиаторы, вышедшие на «пенсию». А в некоторых случаях тренировки проводил и сам ланиста. Как я уже потом узнал, он тоже был, в своё время звездой арены, хоть теперь в это верилось с трудом. Победил во множестве боёв и получил свободу. Правда, было это уже очень давно. Позднее, сколотив состояние, он сам уже открыл собственную школу, которая теперь процветала и приносила ему хороший доход.
Так что гоняли нас тут, как «сидоровых коз». В течении светового дня, весь этот бесконечный тренировочный процесс прерывался лишь небольшими паузами на отдых и на прём пищи.
Кстати, о пище. Здесь не существовало «кухонного наряда». Еду готовили специальные повара не из нашего числа. К моему удивлению, кормили нас досыта. И это несмотря на то, что наш социальный статус приравнивался к рабам. Я ещё помнил, как нам рассказывали на уроках истории о печальной судьбе римских рабов. О том, в каких ужасных условиях они содержались. Не знаю, как в других местах, но в нашей школе хозяин о своём «стаде» всё же старался заботиться. У нас было всё минимально необходимое для жизни — кров, одежда, даже гигиенический уход и ежедневные омовения. Работал тут и эскулап по имени Евтих. Это был грек-вольноотпущенник, который, надо признать, довольно добросовестно следил за нашим здоровьем и питанием. Ну и, конечно, главное — это сама еда.
Хоть пища и была неприхотливой, но её было много. Основу рациона составляли вегетарианские блюда — хлеб, каши, бобы, различные похлёбки и овощи. А вот мясо и рыбу давали лишь изредка. Всё это щедро приправлялось растительным маслом. А ещё давали какой-то кислый напиток, похожий по вкусу на разбавленный уксус. Ели все в одной просторной трапезной, за длинными грубо сколоченными деревянными столами. Посуда была вся лишь деревянной или керамической. Никаких металлических ножей, вилок или даже тарелок нам не полагалось. Вероятно, наша «администрация» опасалась, что их могут использовать, как оружие. Одним словом, питались без изысков, но обильно и для поддержания здоровья этого было вполне достаточно.
Да и вообще нас совершенно не озадачивали никакими хозяйственными обязанностями. В этом и было главное отличие от армии или тюрьмы. Мы не убирали, не стирали, не подметали и не драили туалеты. Не было здесь никаких «нарядов вне очереди», как в армии. Всеми этими хозяйственными работами занимались специально выделенные слуги или рабы. У нас же была только лишь одна единственная задача — тренироваться, тренироваться и ещё раз тренироваться…. А ещё — обильно есть, спать и в туалет ходить. И так — каждый день, с утра и до вечера. Без выходных и праздничных дней. Каких-либо развлечений или пресловутого «личного времени» тут тоже не предусматривалось. И никаких тебе отпусков или увольнительных. Нам строжайше было запрещено покидать территорию лудуса. Это приравнивалось к побегу, наказание за который могло быть самым суровым.
Таким образом, нам суждено было жить здесь безвылазно и всё время только и делать, что готовиться к тому моменту, когда придётся красиво умереть на арене амфитеатра! И всё это на потеху почтенной публике, которая обожравшись хлебом, требовала теперь ещё и зрелищ… Тьфу, блин! Что за жизнь…? А наш ланиста, как раз, и был тем самым местным «импресарио», который поставлял «артистов» на праздники и обеспечивал народ ярким зрелищем.
Жизнь «воспитанников» лудуса, и вправду, была столь тяжела и безрадостна, а перспективы столь печальны, что некоторые не выдерживали и сводили счёты с жизнью. Хотя, тут это было всё же редкостью. Такое не просто было сделать в подобных условиях. За нами, как раз на этот счёт, очень внимательно следили. За такую «порчу дорогостоящего товара» с надзирателей строго спрашивали. Поэтому, ничего такого, чем можно было бы себе навредить нам было недоступно. Но даже в этих условиях находились те, кому удавалось-таки покончить с собой. Буквально на третий же день моего здесь пребывания случился, как раз, такой печальный инцидент. Один из здешних «учеников» не выдержал и наложил на себя руки. Похоронили несчастного тут же, не далеко, прямо за стеной лудуса. С внешней стороны находилось небольшое кладбище, где покоились останки погибших или умерших обитателей нашей школы. И я даже так и не узнал, каким образом ему это вообще удалось. Да, честно говоря, не очень-то интересовался подробностями. Я ведь не сбирался следовать его примеру…