Без всяких оговорок, это была самая ужасная ночь в моей жизни. Однако, что было ещё хуже, так это то, что она вполне может оказаться ещё и последней…. Когда наступило утро следующего дня я не знал. Да и не мог никак знать. Солнечный свет в мою яму почти не проникал. Зато, меня разбудил грохот отодвигаемого засова и скрип двери верхней камеры. Послышались голоса охранников. Над моей ямой замелькали тени. А затем я почувствовал, как мне сверху сбросили конец верёвки.
— Вылезай, — скомандовал мне чей-то грубый голос.
Ну, что же, всяко лучше, чем сидеть в этом колодце… Морщась от боли в распухшей лодыжке, я кое-как выбрался наружу. Несколько охранников тут же повели меня по длинному и тёмному тюремному коридору наружу. Оказавшись на улице, я тут же невольно зажмурился. Глаза уже отвыкли от яркого солнца. Зато, наконец, смог вдохнуть полной грудью свежий утренний воздух. После той душной клоаки, в которой я провёл ночь он показался мне по-настоящему «вкусным» и живительным. Я почувствовал, что, несмотря на всё, силы начинают ко мне понемногу возвращаться буквально с каждым новым вдохом. Вот, только больная нога ныла, да болели отбитые вчера рёбра. Но в остальном, всё было терпимо.
Когда мои глаза снова привыкли к свету, я обратил внимание, что на площади форума царит необычайное оживление. Со всех сторон к ней тянулись люди, словно в ожидании какого-то действия, а на самой мостовой кипели строительные работы. Несколько плотников вовсю орудовали своими инструментами, сооружая нечто похожее на деревянный помост, на котором ещё двое сколачивали большой крест. Внутри у меня всё непроизвольно похолодело и возникло нехорошее предчувствие. Эта картина живо напомнила мне другую, очень на неё похожую. Ту, которую я уже видел раньше во дворе нашего лудуса. Тогда там тоже сколачивали кресты для распятия. И, слава Богу, выяснилось, что предназначались они не для меня. Теперь же всё было по-другому… И это настораживало.
Правда в душе у меня ещё теплилась надежда. Не знаю даже на что я надеялся. Быть может Ливии удастся, в конце концов, уговорить своего вспыльчивого и заносчивого брата сменить гнев на милость. Или мой друг Дима снова что-то придумает, чтобы вытащить меня из этой жопы. Но больше всего у меня было надежд на Аврелия. Этот жадный и хитрый пройдоха, наверняка, не захочет терять свой самый ценный актив, который только-только начал приносить ему хорошие барыши. Значит, он вполне может что-то придумать. Подкупить, в конце концов, кого надо или шантажировать каким-нибудь компроматом, которого у ланисты на всех было не мало…
Но сейчас, честно скажу, было неприятно наблюдать за старательной работой плотников, вне всяких сомнений, сооружавших место казни. И не надо было ходить к гадалке, чтобы понять — кому она предназначалась. На всякий случай, я быстро огляделся. Но, увы… вокруг, сколько я мог заметить, других преступников, которых бы собирались сегодня казнить, не наблюдалось. Тем временем, все строительные работы были завершены. Плотники удалились, оставив большой деревянный крест лежать на возведённом ими помосте в центре площади. А вскоре тут появился и сам префект, в парадном одеянии в окружении своей свиты и охраны.
Антоний даже не удосужился взглянуть в мою сторону. Но его властное, квадратное лицо изображало такую холодную решимость, что мне стало не по себе. Я поискал глазами в толпе Ливию, но не увидел её. Вероятно, братец запер её, от греха подальше, в доме и не выпускал. Вместо неё я вдруг увидел бледное, напряжённое лицо Децима Назима. Поймав мой взгляд, он едва заметно кивнул мне. Может ещё не всё потеряно? В моей душе сразу же зародилась надежда.
В этот момент, префект поднял руку. Шум и гомон на площади сразу же стихли. По знаку градоначальника вперёд выступил глашатай и, развернув перед собой свиток, стал громко и немного нараспев зачитывать приговор:
— Доводим до сведения народа Пренеста, что сей презренный раб, именуемый как Алексис Рус, обвиняется в незаконном проникновении в дом городского префекта Антония Цетина с целью воровства и в покушении на честь его сестры — Ливии Цетин. Он был застигнут на месте преступления, свидетелями чего были сам господин префект, его люди и слуги дома.