— Мне донесли, что в Риме появился один человек. Человек из прошлого. Я не придал этому значения, но затем я сам увидел его в Большом цирке во время скачек. Я, правда, не знаю, как он сейчас себя называет. Но был здесь во времена Нерона и знает меня.
— И что с того, божественный? Таких в Риме немало.
— Нет, Мизерин. Вот именно таких, в Риме как раз мало. А мне желательно чтобы не было совсем. Этот человек знает о том, что не Нерон тогда был повинен в массовых казнях после пожара Рима. Он знает, что не Нерон поджег Рим! Ты это понимаешь? Мне не нужны подобные свидетели! Не нужны! Легенда о жестоком Нероне уже отлично прижилась и, поверь мне, переживет века! Если никто не вмешается! А такие люди что могут свидетельствовать истину должны умолкнуть навеки.
— Но что тебе до того переживет она века или нет? Нерон это Нерон, а ты это ты!
— Все так, но не совсем. Моя слава — это слава человека спасшего Рим от чудовища. Может быть, в памяти потомков мое имя останется именем доброго императора после императора жестокого и злого. И нужно чтобы и впредь Нерон был представлен именно чудовищем! И поэтому все кто мог рассказать о нем правду — мертвы. Хоть и было таких людей совсем не много. Это те, что были постоянно рядом с ним. Нет больше Акты, некогда всевластной любовницы Нерона, нет префекта претория Тигелина, нет Сенеки и нет Лукана. А они многое могли бы порассказать о том, что действительно происходило на Палатине в те времена. Нет больше Эприя Марцелла. Ты сам передал ему смертный приговор.
— По твоему приказу, божественный, — поправил императора Мизерин.
— Мы обвинили его в заговоре против меня. Но ведь этого не было, — продолжил Веспасиан не обратив внимания на замечание Мизерина.
— И что с того? Об этом знаем только мы с тобой. Все остальные убеждены в обратном.
— Это так, Мизерин. Уста Марцела закрылись навсегда. Я не жестокий человек, Мизерин, но я хочу, чтобы эта легенда о тиране Нероне жила. Это практически единственное мое желание в этой жизни.
— Я понял тебя, божественный. Ты желаешь, чтобы и этот человек умер?
— Именно так! Поэтому займись этим немедленно. Жалеть его не стоит. Этот человек редкостный негодяй.
— Но кто это человек и как он выглядит?
— В цирке он был среди простонародья. Я видел и узнал его, хоть это было далеко. Фигуру этого человека и его походку я узнал бы из тысячи. Во времена Нерона он был доносчиком и выдавал Христиан. А еще раньше он был наемным убийцей. На его руках столько крови, что даже водами Стикса её не смыть!
— Но как его звали раньше?
— У него был десяток имен, и я не помню уже.
— Но где моим людям его искать, и по каким приметам, божественный?
— Это я тебе расскажу немного позже. Но ты также пришел ко мне с новостями? Что у тебя, Мизерин?
— Новости из Мамартина, божественный. Там убили нашего лучшего дознавателя Рутелия.
— Убили? Что это значит? Кто же это мог его убить? — Веспасиан был искренне удивлен.
— Он допрашивал одного гладиатора, обвиняемого в подготовку бунта, а тот порвал ремни, что стягивали его руки, и сломал нашему Рутелию шею. Одним четким движением.
— Вот как? И что этот гладиатор из известных?
— Нет, государь. Он из Помпейской школы гладиаторов. Уже участвовал в ряде игр в провинции. В Риме его не знают.
— И что с ним сделали после того, как он сломал шею Рутелию?
— Помяли немного. А так он жив и здоров. Я приказал завтра пытать его по настоящему.
— Нет! Этого раба оставь в покое пока. Тот, кто обладает такими способностями и такой смелостью может пригодиться.
— У цезаря есть планы относительно гладиатора?
— Есть! Этот человек еще сыграет свою роль. А теперь я опишу тебе приметы того человека, что ты должен для меня найти в Риме….
Юлия действовала. Она понимала, что такое Мамертинская тюрьма и что там долго узники не живут.
— Вытащить его из этой тюрьмы нельзя, госпожа. Твоих средств для этого недостаточно, — говорил ей лекарь Главк.
— Но я могу попытаться достать денег сколько нужно.
— Это так, но проблема в том, что над Децебалом висит слишком тяжкое обвинение. Я слышал, что понтифики храма Юпитера хотят именно его обвинить в гибели Помпей и Геракланиума!
— Его? — не поняла Юлия. — Но при чем здесь Децебал?