Но Лаврий смотрел спокойно. А потом открыл своё Писание, с которым был неразлучен, и пролистал до нужной страницы.
– «Тогда поставили перед Ней троих», – прочёл он. – «И был один хром, другая слепа, а третий безрук. И сказали: вот те, кого коснулась Мгла, порченые и проклятые – сотри же их с лица земли!.. Отвечала Сестра-Индукция: «Истинно говорю вам, слепая больше зряча, чем вы, коли взор вам застит злость к слабым и сирым. И хромой внидет в чертоги небесные прежде вас, ибо вы с пути праведного свернули во тьму греха…»
Авель пристыжено отвёл взгляд. А потом, поколебавшись, неловко протянул безногому калеке одну из рук. Лаврий улыбнулся, и ответил рукопожатием.
– Добро пожаловать в наш клуб увечных, коллега! – хохотнул Шлау, потянувшись и положив ладошку поверх сцепленных кистей Авеля и Лаврия.
А секунду спустя сверху легла ещё одна рука – обшарпанная, с выжженными на пальцах узорами тюремных «перстней». Вряд ли Дороти понимал, что творится вокруг: но, видимо, в распотрошённом и выгоревшем мозгу бывшего налётчика что-то на миг щёлкнуло и соединилось как надо.
Доктор улыбнулся, чувствуя, как в глазах поневоле защипало. Никогда в жизни он не представлял себя в таком положении, как сейчас… И уж точно не думал, что его примут как своего.
– Доцент… Коллега. Вы, наверно, зря думаете, что вас запомнили, ну, только так. Ведь те солдаты, они наверняка поминают вас добрым словом. В конце концов, вы их поставили на ноги… ну, или на руки. Простите, не удержался!..
– «На руки»! – Шлау рассмеялся дребезжащим голосом. – Бесы ржавые, надо запомнить! Оп-ля!..
Авель стыдливо усмехнулся.
– Что ж. Может, вы и правы, коллега. Ха-ха, динь!.. Какое-никакое, а утешение. К тому же, у меня были хорошие ученики. И кое-кто, как мне сообщают, даже не бросил науку. Надеюсь, я не слишком сломал ребятам жизнь. По крайней мере, не всем…
Улыбка на лице Доцента потускнела, он умолк и как-то стушевался. Авель понял всё без слов.
– Вы про Кипятка? – с сочувствием спросил он.
– Кипяток… Да. Мой вечный укор. Сколько лет прошло, а я не перестаю спрашивать себя: где я ошибся? Что сказал, что сделал такого, отчего парень свернул на тропу безумия?.. Знаете, коллега, у меня никогда не было детей – но я всякий раз чувствую себя скверным отцом, упустившим сына.
Шлау достал из кармана халата фляжку и плеснул немного себе в чай. Поколебавшись, налил также Авелю и Лаврию.
– Я знаю, кого сделали из него газеты. Чик-чак… Но помню его совсем другим. Пытливым, смелым, дерзким – других я в своём кружке испытателей не держал. Но тот студент, которого я запомнил, никогда не пошёл бы на то, что… что сотворил! Он был добрым, и мечтал, что его знания будут помогать другим!
Доцент шумно отпил чаю, пролив при этом на халат: руки его подрагивали.
– А потом он исчез. Просто исчез почти на год. А вернулся уже чудовищем… Понять не могу, с каким злом он столкнулся?!
– Может, «мглистое бешенство»? – осторожно предположил Авель.
– О, нет! Он не стал туманником, поверьте моему опыту. Туманники сильны организацией, когда их много. Поодиночке они не контролируют себя, и уж точно не могут так убивать: расчётливо, изобретательно… Но, главное – не могут так рассуждать.
– Простите?
Шлау скривился, будто от застарелой, привычной боли. Вся обычная его дурашливость куда-то делась: сейчас доцент казался просто усталым, несчастным стариком.
– В газетах об этом уж точно не писали. Но мне дали свидание с ним. Полчаса… Я, признаться, не выдержал и десяти минут. Это было уже не мой ученик, а какой-то демон в кукольном теле. А то, что он говорил… Наш дорогой друг Лаврий, думаю, назвал бы это кощунством; а я – бредом величия с признаками дереализации.
– Дереализации?
– Ну, да, – неохотно сказал Шлау. – Он всё время повторял одно и то же: «Не надо о них скорбеть, они жили не взаправду! Мы все ненастоящие. И вы; и я…»
***
Длинный, чёрный пневмобиль катил по улицам Пустого города, мимо слепых окон и распахнутых подъездов. Кое-где в окнах колыхались шторы, и настороженные взгляды провожали машину.
Пневмобиль подрулил к крыльцу внушительного здания с треугольным портиком над входом. На замусоренных ступенях потягивала пиво стайка ободранных подростков-кукол. Они уставились было на машину хищными взглядами, но тут же помрачнели, увидев на дверце канцелярскую шестерню.
А уж когда с переднего сиденья вылез дюжий медведь с шипастой дубинкой на поясе, и встал у машины, сложив лапы на груди – уличные крысёныши тихо убрались прочь, прихватив недопитые бутылки. Нет, с такой тачки колёса не скрутишь: найдут, и самому голову скрутят… И как бы не свои же товарищи по банде, боясь возмездия Канцелярии!