По пути лейтенант, не удержавшись, заглянул к связисту. Молодой лягух, обернувшись, сдвинул на шею бакелитовые наушники. Роджер нахмурился, увидев, что глаз радиста заплыл.
– Об квасяк ударился! – жалко усмехнувшись, сострил лягух. Скверно. В последние дни недоверие и враждебность к солдатам-лягушкам усилились. Несмотря на то, что все они были гражданами Конфедерации – в них норовили увидеть шпионов и перебежчиков…
– Ну, как?
– От Сельниквава ни слуху, ни духу, – вздохнул радист. – С ночи кванцелярских вызы-кваю, уже акквамуляторы подсели; но – тишина.
– В ставку командования доложил? – помрачнел Роджер.
– Пробо-квал… Не получается! По всем кваналам тольква шорох, будто метель. Попрошу квантенну на шар прицепить, может, дальше докричаться сможем. Я уже станцию перебрал, всё исправно – не пойму, кваткуда помехи!..
***
Когда-то на месте Камышовой Пади бежала настоящая река. Потом в степь пришла Вторая Республика, осушавшая моря и срывавшая под корень горы ради своих великих планов и строек. Реку перегородили плотиной. В степи разлилось озеро, и от него протянули во все стороны каналы, вдоль которых зазеленели поля. Один из таких каналов и сейчас тянулся через степь далеко позади конфедератского лагеря: по берегам его бурно и беспорядочно разрослись всходы пшеницы, за которыми некому было ухаживать.
Бывшее же речное русло пересохло и превратилось в падь: длинную, извилистую балку, уходящую на северо-запад. И много лет это никого не беспокоило…
А потом началась Третья Лягушачья война. И метки на картах вдруг обрели новое значение, превратившись в укрепрайоны и оборонительные рубежи. В войне с амфибиями каждое озеро превращалось в плацдарм врага, каждый ручей или река – в потенциальный маршрут наступления. И Камышовая Падь в этом смысле представляла опасность.
В штабах командиры постукивали карандашами по картам и хмурили лбы: если лягухам удастся взорвать плотину, старое русло вновь наполнится. Тем самым обеспечив врагу прямой водный маршрут к предгорьям Москитных гор на запад от Комаххо, где пока удавалось держать оборону. А это контроль над перевалами, и, значит – путь вглубь страны.
Вот почему Четвёртый Желтогорский корпус был брошен на передовую с единственным приказом: сдержать врага на Камышовой Пади до подхода основных сил. И вот почему этим весенним утром на другом берегу балки разворачивалось для наступления войско кваманданте Джуно. Вдобавок, усиленное Особым Его Царского величества Научным батальоном…
…Приложив к глазу подзорную трубу, Джуно подкрутил кольца. Он разглядывал не вражеский лагерь, не строящиеся конфедератские шеренги. Нет, его интересовал далёкий тыл врага. Где сквозь зелёную поросль пшеничных всходов поблескивали воды оросительного канала.
Кваманданте ждал. И вот, наконец, с облегчением увидел, как из зарослей, трепеща крыльями, взлетели птицы. Две чёрных и одна белая. Лишь тогда Джуно отнял окуляр от глаза.
– Пре-квасходно, – негромко сказал он.
– Что, кваманданте, наши ребята на позициях? – обернулся к нему старшина-снайпер Гримджо. Ему-то, конечно, никакая труба не требовалась.
За время войны кваманданте Джуно привык к бесцеремонности солдат из Особого Научного батальона – но привыкнуть к внешности Гримджо не мог. Старшина-снайпер был низкорослым, сутулым, с широченной пастью (которой сейчас жизнерадостно ухмылялся) и отвислым чуть не до земли бледно-жёлтым зобом под челюстью. Но тошнее всего были выпученные глаза: зрачки не как у всех лягухов, овальные – а крестообразные чёрные прорези.
В подробности плана был посвящён только кваманданте. Но немудрено, что Гримджо догадался. Непростая задача – подать сигнал из вражеского тыла, когда нельзя использовать ни дымы, ни цветные ракеты. А вот птицы…
– Именно так, – сдержанно ответил Джуно.
– Ну, кваабще молодца… О, гляньте-ква, гляньте!
Над позициями конфедератов в светлеющее небо медленно всплывал воздушный шар на привязи. Под круглой тенью, мерцая, вспыхивал и опадал огонёк газовой горелки. Значит, решились на разведку…
– Прикважете уронить, кваманданте? – загорелся Гримджо.
Джуно кивнул. Старшина с готовностью раздвинул сошку, воткнул в землю и положил в развилку трубку духового ружья. Трубка была под стать самому снайперу: длиной чуть не в две сажени, из железного бамбука – да ещё и затянутая в тугую металлическую сетку. Чтобы не разорвало давлением при выстреле.
Гримджо прищурился. По бокам его головы поднялись и распушились два гибких, перистых розовых уса, похожих на жабры аксолотля. Джуно передёрнулся. Живые «антенны» подрагивали, ловя малейшее движение воздуха.