Мишка поднял гладиатора, отчаянно сучащего ногами, в воздух за голову. Уронил наземь, но тут же нагнулся – и вновь выпрямился, уже держа поверженного противника за ноги.
– Нет! Нет!.. Брат-солдат! Пощ…
Не обращая внимания на крики, медведь шагнул к первому поверженному врагу. Тот со стонами возился на земле, пытаясь подняться – и не в силах опереться на выбитые из плеч руки. Незадачливый гладиатор поднял голову, и успел вскрикнуть… Прежде чем медведь размахнулся, и с рёвом ударил его вторым противником, как дубиной. И ещё раз. И ещё.
Лягухи орали от восторга. Они ждали этого: обожаемого ими мига бесконтрольной ярости. Того, что делало мишек такими страшными врагами на поле боя (и даже для своих же, когда гнев брал верх над дисциплиной)… И таким увлекательным зрелищем – в бойцовой яме.
Ослеплённый, взбешённый медведь лупил одного врага телом другого. Уже раздался тошнотворный хруст корпусов, уже раскатились в грязи выбитые зубчатые колёсики и подшипники – а он всё бил и бил. И в такт ударам со всех сторон неслись выкрики разгорячённой публики:
– Гром! Гром! Гром!..
***
Квартирный вопрос для пленников лягушки решили весьма простым способом. Зачем тратить силы на возведение бараков, если земля окрест изрыта бесчисленными траншеями – будущими каналами, которые однажды неизбежно превратят этот край в привольные болота?
По сторонам длинной траншеи вырыли закутки-камеры: достаточно глубоко, чтоб не допрыгнул до верха даже лягух. Сверху, вместо крыши, мостки и настилы из досок с зазорами в шаг, по которым прохаживаются стражники. Тут же высятся деревянные краны с блочными системами – для подъёма тяжёлых решёток, перекрывающих выходы из камер.
В каждом закутке из удобств лишь охапка прелой соломы на полу. Если будешь послушным, ещё и кус брезента – укрыться от дождя. Дожди на юго-западе идут часто, особенно сейчас, когда близится осень… Полы вырыты с уклоном, и всё равно, в камерах нередко стоят лужи. Вечная промозглая сырость, с досок каплет, от земляных стен тянет холодом. Сверху ходят охранники, в любой момент могут посветить фонарём. Никуда не деться, ничего не скрыть, и мощную деревянную решётку не выбить из косяков… Даже если ты медведь.
…Свет фонаря прорвался меж досок, окатил камеру, озарил слипшуюся, мокрую груду на соломенной подстилке. Помедлив немного, стражник распрямился и прошлёпал дальше. Камера вновь погрузилась в ночную темноту.
Гром лежал, свернувшись и уставившись в стену. По ней ползали какие-то многолапые насекомыши. Счастливые, но не понимающие своего счастья; им-то ничто не мешало выбраться наружу…
Мишка пошевелился. Тяжёлая, набухшая непроходящей сыростью шкура чувствовалась непривычно. Скоро в плюше заведётся плесень – а потом проникнет внутрь, в набивку. И тогда конец. Скорей бы.
На душе у Грома было пусто и холодно: ещё холодней, чем снаружи. Уже почти полгода минуло с поражения при Камышовой Пади. Пять месяцев, как они трудились в грязи и сырости, превращая сушу в болото… И три месяца, как его стали выгонять на арену.
Кваманданте Брауге, скотина, умел найти слабину в каждом. Одним за победу была обещана свобода из плена; другим – жизнь и свобода для родных, угодивших в другие лагеря. У господина кваманданте были широкие связи, и он постарался, чтобы его маленькая забава обрела популярность и поддержку.
Мишка помнил одного гладиатора отбросившего мачете и возмущённо отказавшегося драться «со своими». Тогда Брауге с ухмылкой швырнул вниз что-то блестящее. Боец подобрал это – женскую брошку, рассмотрел Гром. Приглядевшись, переменился в лице, губы его задрожали… А потом с обречённым видом взял клинок, и повернулся навстречу медведю.
Гром убил его. Как и многих других.
Он ведь не хотел!.. Первый раз, когда его выставили на арену, против него оказался солдат из Желтогорского корпуса. Как же его звали, не вспомнить… Гром тогда отвернулся и гордо сложил лапы на груди, выражая презрение. И не сразу поверил, когда вдруг ощутил тычок – и обнаружил, что в ногу ему вонзился трезубец.
«Прости», чуть слышно сказал тогда солдат. «У меня жена, сын дома… Прости!»
Он пырнул снова, и тогда Грома охватила ярость. Зарычав, он отмахнулся лапой, зацепил солдата по голове – и тот, попятившись, повалился на арену. Гром вырвал трезубец из своего тела, размахнулся и ударил с такой силой, что пробил твёрдый кукольный торс, вбив три острия в механические потроха… А потом стоял, в оцепенении глядя на то, как вчерашний сослуживец умирал у его ног, подёргиваясь в механических конвульсиях. И публика гортанно орала от восторга, раздувая зобы.