Катерина провисела над пропастью несколько часов, до самого заката. Просто не сразу сумела почувствовать своё тело настолько, чтобы подтянуться, обхватить ветку ногами и всползти на ствол: и только тогда – кое-как расцепить сведённые мёртвой хваткой руки.
Ночь она провела на сосне, привязавшись брючным ремнём, чтобы не сорваться. А на рассвете, придя в себя после невероятных ужасов и собравшись с мыслями, решила искать обратный путь. Взбираться наверх не было смысла: взрыв и обвал наверняка не оставили и следа от загадочной пещеры. А термоплан был похищен беглецами – Алиса в который раз оказалась хитрее и проворней, чем думала Катерина.
Пробраться по склону, изуродованному оползнем, оказалось непросто. Приходилось рассчитывать каждый шаг, и несколько раз женщина чуть не сорвалась, наступив на неверный камень… Прошло немало часов, прежде чем ей удалось выбраться на надёжную горную тропу.
…Если бы не метки, оставленные рукой Милашки на скалах, Катерина непременно бы заблудилась и сгинула без следа. Горы оказались неожиданно коварны. Тропинки, казалось бы, ведшие куда нужно – заводили в каменные распадки и непроходимые заросли кустарника. Камни под ногами, такие надёжные с виду, норовили вдруг ожить под ногой и осыпаться вниз, увлекая за собой в пропасть.
А ещё, конечно, были горные ветры. Катерина слышала о Турбинных Горах, но теперь испытала на себе местные погодные условия. Над склонами и ущельями тянулся постоянный, гулкий шум, будто вой ветра в вентиляционных шахтах городских высоток – но стократ мощнее, то стихавший почти до неслышимости, то вдруг усиливающийся и приближающийся… Это завывали могучие воздушные потоки, проносящиеся по ущельям.
Ветер был опасным, насмешливым врагом. То он обрушивался с небес, пригибая к тропе, то налетал из-за утёса и норовил столкнуть с обрыва, то вдруг стихал и крался по следам, еле слышно шелестя листвой на кустах. Пару раз Катерину сносило с ног: однажды она чудом удержалась, схватившись за пучки травы, в другой раз – свалилась в колючий кустарник, из которого едва выпуталась. Не раз ей пришлось пережидать очередной шквальный порыв, укрывшись за валунами или припав к земле.
Мундир на Катерине был изодран ветвями и колючками – пришлось напихать под куртку мха, чтобы не было холодно по ночам. Ботинки разбились на камнях, и она перемотала их клочьями рукавов. Колени и локти она тоже разбила при падениях, и не раз… И, что хуже всего – у неё не оказалось никаких припасов. Нечем было развести огонь, не из чего (и не в чем) заварить чаю, а в карманах формы не нашлось даже сухаря.
На третьи сутки Катерина почувствовала себя скверно. На четвёртые – начались галлюцинации.
Когда-то она слушала лекции. О древних кукольных тиранах, живьём замуровывавших своих жертв в каменных мешках. О жестоких опытах, которые проводили лягухи во Вторую Лягушачью войну – морили пленных кукол голодом… Для механических существ отсутствие пищи было не так смертельно, как для медведей или лягушек: они не могли умереть от истощения. Но без ежедневного чая, галет, печенья и прочего – в работе кристаллического кукольного мозга начинались помехи. Патологические наводки нарушали гармонию электрических токов. За сравнительно короткое время память раскалывалась провалами; разум куклы распадался, а затем и вовсе угасал.
Коллеги, державшие кошек, как-то говорили, что если кошка не будет себя вылизывать, то сойдёт с ума и умрёт. Примерно это ждало и кукол, обречённых на голод.
Мир вокруг Катерины понемногу утрачивал чёткость. В шуме ветра ей слышался то насмешливый хохот, то шёпот за спиной. Не раз и не два она шарахалась от чьих-то теней, внезапно проступавших между деревьев на склонах или выглядывавших из-за уступов. Ночами женщину одолевал страх – в темноте отовсюду чудились злобные, хищные взгляды. Ночной холод пробирался под изорванную одежду, и Катерине чудились чьи-то ледяные пальцы, протянувшиеся из тьмы.
Когда же она забывалась неспокойным, рваным сном, свернувшись в калачик и обняв себя руками – приходили кошмары. В них снова и снова уносился ввысь термоплан, захваченный беглецами. И Катерине раз за разом чудилось, что там, в вышине, она разглядела лицо перевесившейся через борт Милашки. Но так не могло быть, не могло, не могло… Она твердила себе это, пробуждаясь и размазывая слёзы по грязным щекам.
А вскоре и плакать стало нечем – без питья в теле заканчивалась вода.
Когда на шестой день пути Катерина углядела отблеск костра на скалах и учуяла в ветре запах дыма, то поначалу тоже приняла это за бред. Но костёр был: и вкруг него сидели несколько темнолицых мужчин в грубых одеждах, а неподалёку щипали траву мулы. И над костром на рогульке бурлил закопченный чайник, а мужчины, посмеиваясь, жарили на прутиках хлеб и щедро мазали его повидлом…