Директор лишь теперь вспомнила о картонной папке, которую принесла. Она взглянула на неё – и покачала головой:
– Нет, господин Канцлер. Эта… информация пока в разработке.
Слишком невероятным было то, что скрывалось внутри. Слишком неправдоподобным, чтобы озвучивать при Рейне…
…Поздно вечером секретарша Мейви обошла пустые, тёмные кабинеты, проверяя, везде ли выключены приборы. И замерла при виде полоски света из-за одной двери.
– Госпожа Директор? – робко позвала она, заглянув.
Директор сидела за столом, склонив голову на руки и запустив пальцы в волосы. Она смотрела на лежащие перед ней бумаги: раскрытый номер газеты – и какие-то листы из картонной папки.
– Мейви, – сдавленно сказала Директор, подняв голову. Лягушечка вздрогнула и чуть не попятилась: такого взгляда у начальницы она не видела никогда. – Ты же верующая?
– К… конечно, госпожа Директор! – удивилась секретарша. – Я чту Пресвятую Эволюцию!
– Скажи, Мейви… – голос Директора звучал так, будто она была в шаге от истерики. – Что твоя вера говорит о воскрешении из мёртвых?
Служба в Канцелярии приучила Мейви сперва исполнять, а потом задумываться. Она прикрыла глаза, вспоминая символ веры.
– Жизнь есть вечная борьба, – решительно сказала она. – Когда же в жизни нет борьбы, ей на смену приходит страдание ненужности… Смерть есть желанный, милосердный покой, сон усталого путника на закате тяжёлого дня. Она прощает все долги, отменяет все сожаления, примиряет всех. Смерть дарует нам ценность жизни, учит любить каждый вздох, славить её каждым ударом сердца!..
Увлёкшись, Мейви сложила лапки перед грудью треугольником.
– …И несть вечной жизни, – завершила она, – кроме той, что вечно вершит свой круговорот, из которой мы рождены, и в которую канем вновь, чтобы дать начало жизни новой, лучшей и светлейшей.
– Да. Да, ты права… – кивнула Катерина.
– Эм… госпожа Директор, я могу помочь?
– Нет. Иди, свободна…
Оставшись одна, Катерина ещё раз пробежала глазами документы. А потом вдруг, будто испугавшись, сгребла их в папку, захлопнула и так туго затянула завязки, что чуть не порвала.
«Мёртвые не возвращаются», повторила она про себя. «Не могут. Иначе… это значило бы, что и Кипяток может вернуться!»
Директор вновь увидела, как наяву, тот день шестнадцатого года. Место казни. Толпа жмётся, вдавливаясь в улицы – подальше от ослепляющего жара ковша с металлом, высящегося посередине площади. Палач в зеркально блестящем костюме, в колпаке-шлеме с затемнёнными окулярами, опускает рычаг. Цепь крана разматывается, медленно опускает с высоты в рдеющий ад плавильни связанную фигурку на крюке. Рыжие волосы Кипятка бьются в потоке восходящего жара, будто пламя уже охватило его голову – но он хохочет, всё так же жутко, как на допросах…
«Ха-ха-ха! Ненавижу! Всё это бред! Дурной сон!.. Ждите Возвращения! Помните мои слова!..»
Катерина оттолкнула от себя газету – так, что та соскользнула со стола, разлетевшись по кабинету птицами-листами.
«Мёртвые не возвращаются! Иначе…»
Женщина уронила голову на руки, уткнув лицо в ладони.
«…Иначе мой Рейн вернулся бы ко мне».
***
– …И готово! – Карима отсчитала последнюю банкноту и аккуратно уложила её в пачку. Полтора десятка таких пачек уже были разложены на столе веером. Пираты её команды – пятеро кукол и один мишка – внимательно следили, как атаманша откладывает каждому свою долю, будто раздавая карты за столом.
Конечно же, никому в здравом уме не пришло бы делить добычу на равные части: это для глупых книжек и фильмов. Кодекс сухопутных пиратов был не менее строг, чем у морских разбойников. Три равные доли капитану, две – первому помощнику. Две – Ведьме: Кариме и в голову не пришло бы её обделить, да и команда не позволила бы. (В суевериях сухопутные волки были столь же тверды: ведьму обидишь – не видать тебе удачи…) По одной доле прочим в команде. Остальное – в общак: «ремонтный фонд», «харчевой фонд»… Бухгалтерия не хуже, чем в банке!
Воспоминание о банке навело Кариму на невесёлые мысли. Да, команда сорвала нехилый куш – но всё равно, в глазах у всех (кроме, пожалуй, вечно отстранённой Ведьмы) читалось одно и то же: что они могли бы сейчас держать в руках ещё больше.
Если бы не этот проклятый расфуфыренный петух, который пустился за ними в погоню – и выдернул половину добычи у них из-под носа.
– Тут кой-чего лишнее, – с намёком сказал Роско, кивнув на угол стола. Там виднелась маленькая кучка десятибалловых купюр, прижатых парой монет.