Конец этому положила именно Канцелярия, заодно покончив с прогнившей плутократией Третьей Республики. Группа старорежимных бюрократов и управленцев отодвинула от власти режим «семи магнатов», в краткие сроки мобилизовала страну и за год раздавила ярнвольфовцев. Говорят, остатки банды не стали ни брать, ни судить – просто залили бетоном в бункерах…
Карима, может, и не узнала бы об этом. Если бы однажды, после удачного дела, не вытащила команду в бани. Роско мылся один, даже банщиков брать не стал; и Карима чисто случайно зашла в его душевую, как раз когда из-за занавески высунулась узорчатая ручища старпома, нащупывая полотенце. И на плече его Карима успела разглядеть рисунок, за который от него отвернулись бы даже в пиратском обществе. Эмблему Ауфценбергской диктатуры: волчья морда в шестерне на скрещённых штыках, и под ней буквы: «АУФ!»
– Ты можешь шутки шутить, – прорычал Роско. – Но говорю тебе, Карима: выбрось этот бесов значок поскорей! Затаимся, и будем надеяться, что пронесёт!..
– Кари-Кари, – беззаботным перебила его Ведьма, разглядывая горящие над галереей фонарики. – Там говорят про тебя.
– А?
Карима прислушалась, а потом наклонилась к перилам. Все остальные тоже навострили уши (кроме Ведьмы: то ли ей было всё равно, то ли слышно и так…) Там, на нижней площадке, за столом беседовали двое, по виду – работяги.
– …Я те говорю! – твердил один, потрясая кружкой. – Там был, наверно, мильён, не меньше! А она взяла и расшвыряла его с моста!
– Врёшь, поди!
– Да чтоб Мгла меня поела! У меня шурин там камень колет, он сам видел!
– Ничёсе…
– Ага! Так это ж не всё. На площади пастор деньги для вдов-сирот горняцких собирал. А она, Милашка тоись, ему кабы не целу тыщщу кинула! И говорит ещё: Канцелярия с вами скорбит, во!
– Мировая девка, – уважительно кивнул собеседник.
– Дык! – рассказчик приложился к кружке. – Я вот чё скажу, куманёк… Ты меня знаешь, мне власть не больно мила. Но, ржа мне в нутро – я б этой Милашке первый руку пожал, и кружку поставил! Хоть кто в этой их Канцелярии проржавелой нашёлся, кто за нас вступился!
– Дак не ты один, – покивал второй. – У нас вся улица три дни уж как: Милашка то, Милашка это… Молодца девка, что и говорить! Хорошо, что ушла…
– Э-э, куда там – «ушла»! Уж я кумекаю, она ещё чего-нить учудит. Вот уж славно было б!..
– За Милашку! – с чувством поднял кружку «кум». – Чтоб ей всегда так фартило!
– Во! За Милашку!
– Э, чё? За кого пьём? – окликнули из-за соседнего стола.
– Дак за Милашку!
– Ооо, дело! Э, братва!..
– За Милашку! – грянуло сразу с дюжину глоток. Кажется, подхватили даже на галерее.
Карима секунду-другую смотрела через перила вниз, после чего повернулась к команде. На лице атаманши медленно расплылась улыбка.
– Роско, – протянула она. В глазах Каримы разгоралась знакомая безуминка, означавшая новую гениальную идею. – Ты по-прежнему будешь говорить, что я совершила глупость?
Пальцы её накрыли лежащий на столе серебряный жетон, погладили металл почти с нежностью.
«Красоточка», подумала Карима, вспомнив робкую рыжую девочку из дубравской кантины – и ощутила, как потеплело внутри. «Как же нам всем повезло, что я тебя повстречала!..»
***
– Уважаемые пассажиры! – разнеслось из репродуктора под потолком. – Ко второй платформе прибывает поезд «Красная Гора – Вертеполис». Нумерация вагонов…
Сидевшая за столиком Лаура взглянула на часы в кованой оправе, висевшие в арке входа. Ещё почти час до посадки, её поезд даже не подали… Она перевела взгляд на высокие вокзальные окна. За ними, в желтоватой ночной тьме, расплывчато горели фонари, медленно ползли очерченные масленым светом силуэты локомотивов.
Когда она в последний раз куда-то ехала поездом? Пожалуй, в детстве, ещё с мамой. Рэнди, помнится, хвастливо обещал свозить возлюбленную «на моря» – но потом… Недолго, как же недолго была она счастлива!
Была ли?..
Лаура поморщилась, скорей по привычке. Воспоминание даже не отозвалось болью. Со дня гибели Рэнди всё для неё стало… никаким.
Ни вкус еды, ни музыка, ни кинофильмы и книги – ничего больше не приносило радости, и вообще, не трогало. Жизнь Лауры будто подёрнулась серым пеплом, лишь изредка рдеющим цветами тусклых чувств, когда что-то вызывало её интерес или гнев. С годами она даже стала различать отдельные цвета. Так, раздражение от глупости или хамства окружающих проявлялось тусклыми отсветами грязно-жёлтого вокруг их фигур. Тоска одиночества долгими, тёмными осенними вечерами окрашивала всё вокруг в зелёные болотные оттенки. А когда Лаура входила в кабинет госпожи Директора – мир наливался рдеющим, вишнёвым свечением ненависти.