«Синестезия», постановили на очередном медицинском осмотре. Противопоказанием для службы не является. Жаль… наверно. Или нет. Лаура презирала службу Канцелярии – но несла её так верно, как только могла. Ибо ничего, кроме службы, в её жизни не осталось.
И вот теперь её послали в Приболотье. Эти мысли вызывали в душе Лауры слабые отблески нежно-зелёного интереса. Хотя бы какая-то перемена в жизни, за столько лет. Конечно, миссия могла быть опасной, но, если подумать… чем она рискует?
Собой? Даже не смешно.
Лаура была одета по-граждански. Простое платье, платок на плечах, шляпка с очками на тулье (дурацкая черта, но на ней настоял отдел конспирации: рассеянные дурочки привлекают меньше подозрений). Её легендировали как энтомолога, отправившегося в Приболотье изучать бабочек. Подходящая личина: можно шляться где угодно, хоть в глуши джунглей – и мало найдётся тех, кто мог бы уличить и разоблачить. Кто там разбирается во всех этих букашках…
– …На первый путь прибывает скорый поезд «Штальштадт – Желтогорск». Нумерация вагонов с головы поезда! Повторяем…
Лаура всмотрелась в окно. Вот из тьмы медленно выплыл нос локомотива, окутанный струйками пара; блеснул украшающий его бронзовый герб – восходящее солнце в венке. Поплыли мимо вокзала освещённые окна, замелькали силуэты встречающих…
– Любуетесь? – раздался рядом весёлый голос.
Только сейчас Лаура заметила, что к столу её подошёл незнакомый мужчина. Скрестив руки на груди, он тоже смотрел через окно на поезд поверх круглых тёмных очков на носу.
– Хм? А нельзя?
– Да не, почему же! – усмехнулся незнакомец. – Смотрите… Мне этот поезд стоил глаза!
– Что? – удивилась Лаура. В ответ незнакомец с широкой улыбкой наклонился и сдвинул очки на кончик носа. Глаза у него оказались разные: один зелёный, второй – красный, с ярко-вишнёвой радужкой.
– Ох!..
– Напугал? Простите. Позвольте, я вас в извиненье кофейком угощу! – не спросив приглашения, парень бесцеремонно плюхнулся на стул напротив Лауры и подозвал буфетчицу. Что удивительно, та послушно вышла из-за стойки.
Обескураженная Лаура повнимательней рассмотрела незнакомца. Высокий, узкоплечий, с короткими чёрными волосами и бачками. Точнее, бакенбард у парня был всего один, слева; на правой щеке виднелся ожог – рябое пятно оплавленной кожи. Одет столь же несуразно, в красно-жёлтую «тропическую» рубашку и зелёные брюки. Через плечо толстая сумка, а рядом стоит чемодан в ярлыках… Что за шут?
– Сейчас принесут, – незнакомец довольно закинул ногу на ногу.
– Мы знакомы? – спросила Лаура, начиная раздражаться. Серый, скучный мир затрепетал грязно-жёлтыми отсветами.
– А? Да вроде, нет… – парень пригляделся к Лауре.
«Сумасшедший. Ну, повезло! Подобное к подобному, уж точно…»
– Глаз, говорю, – как ни в чём не бывало, продолжил псих. – Из-за этого поезда я его, считайте, и потерял.
– Вы служили на железной дороге? – напряжённо уточнила Лаура. – Ээ… котёл взорвался? – скорей бы объявили посадку, и можно было убежать!
– Нет. Я о ней писал репортаж! – ухмыльнулся парень. В улыбке его недоставало зуба. – Видели герб на локомотиве? Я поднял неудобный вопрос: если такие средства выделяются из бюджета на модернизацию железных дорог – почему мы до сих пор ездим поездами Второй Республики, ещё из прошлого века? Да некоторым локомотивам уже под сотню лет!
Он снял очки, и по очереди моргнул обоими глазами.
– Ну, был скандалец, конечно. За это железнодорожные воротилы наняли пару амбалов, и те наваляли мне. Глаз выбили; потом заменил – какой уж был по дешёвке…
– А-а. Так вы журналист! – немного расслабилась Лаура. В голове её шевельнулось смутное воспоминание: вроде, она о таком слышала?..
– О, точно! Представиться забыл же! – разноглазый зашарил по карманам, раскрыл потрёпанный бумажник. На выцветшей фотографии в журналистском удостоверении он был ещё с одинаковыми глазами, с двумя бакенбардами – но ухмылялся всё так же нагло.
– Эйзек Хант, – прочла Лаура. – Очень приятно. Лаура, энтомо… – она осеклась. – Погодите. Эйзек Хант? Тот самый?!
– Когда сделают другого такого же, я сам себя спишу на свалку! – хохотнул журналист.
Имя Эйзека Ханта не сходило с газетных полос… и в то же время, говорить о нём в «приличном» обществе было как бы и не принято. Хант был журналистом – но его методы плевали в лицо всем нормам журналистики! Во-первых, он не признавал объективности, даже не пытался изображать беспристрастность, и щедро лепил в каждую статью собственное мнение… а также, нередко, и брань. «Ржавь» и «хлябь» были ещё самым мягким, что сходило с пера Ханта.