– Ну, как тебе? – тихонько спросила Алиса Милашку. Рыжая девушка сидела, обняв колени и погрузив ступни в прибой. И смотрела, как алый солнечный диск рдеет над морем, чуть расплюснувшись о горизонт нижним краешком.
– Хорошо, – Милашка откинула с лица волосы и улыбнулась. – Я… я тут подумала, знаешь что? Если бы не… ну, в-вот это всё… Я ведь н-никогда бы такого не увидела! П-путёвок от Канцелярии на море служащим тринадцатого ранга не дают…
– А в отпуск ты, конечно же, не решилась бы пойти, потому что ты вся такая правильная! – завершила Алиса. Подруга фыркнула, и обе рассмеялись. Казалось, море наконец-то смыло с Милашки тоску-печаль.
– А ты раньше видел море? – меж тем допытывался Йон у Кванзо.
– Кванечно, паренёк! – лягух насаживал маринованных моллюсков на шпажки. – Я ж пилот. На небе тольква и раз-кваворов, что о море, знаешь ли… – он задумчиво взглянул на тонущее в волнах алое солнце.
– Серьёзно?
– Кванечно! Кват моря же ветра зависят: разницы кватмосферного давления. Уж кваму, квак не тебе, знать, квак ветер важен!
– Неужели вы совсем не романтик, Кванзо? – мягко укорила Алиса.
– Квак же нет? Тольква по-другому, – лягух мечтательно взглянул на парящие в вышине облака, розово-сизые от заката. – Кваттуда, с неба, всё по-другому видно. Квак, помню, в детстве мечтал до кванца радуги добежать, да кватёл с золотом под ним найти! И тольква с небес увидал, что нет у радуги кванца, что это круг в кваблаках…
Солнце утонуло в море, пали лёгкие, летние южные сумерки. Команда зажгла лампу, принесённую Петровичем с «Икара». Жарили гренки, поливали сиропом и ели, запивая чаем. Потом Кванзо поджарил на углях моллюсков на шпажках и принялся аппетитно уминать. Щедро предложил по паре штучек остальным. Алиса попробовала; было странно – всё же подобные кушанья в обычную кукольную диету не входили – но не сказать, чтобы противно.
Роджер откупорил пару бутылок вина, и вечер стал веселей. Разливали по кружкам за неимением бокалов. Досталось даже Йону, отчего мальчишка взбудоражился и заблестел глазами.
– …Нет, скажи, скажи! – лез он к Кванзо. – Вот ты летать любишь, а? А?
– Ну, квак же не любить, дружок?
– Неее! – качал пальцем Йон. – Ты, ты, ты пойми, это… это ж не полёт! Эти ваши пузыри с винтами… они по небу ползают, а не летят. Лететь – это когда у тебя крылья на плечах, и ветер тебя держит, а ты его ловишь, и, и!..
– Тебе видней, малой, тебе видней, – посмеивался лягух.
Далеко на пляже кто-то тоже праздновал. Там горели огоньки костров, доносилась музыка из радиоприёмника, извивались и прыгали тени танцующих… Жестянкин покосился туда, а затем обернулся к Роджеру.
– Капитан, – хитро сказал он. – А сыграй, а?
– Не-не, – шутливо замотал головой Роджер. – Ты ж знаешь, я не больно хорош. Да и за гитарой ходить…
– Зачем ходить, я уж притащил! – коварно хмыкнул Гром, и поднял крутобокий чёрный чехол. Роджер лишь рассмеялся:
– Ладно, ладно, но только одну! – он расчехлил гитару и положил на колено. Алиса заметила вытертый рисунок на корпусе: ухмыляющийся во всю пасть пёс с радужными крыльями и хвостом. Кецалькойотль, бог странствий, вспомнила она.
Роджер попробовал струны, задумчиво покачал головой. Подтянул колки; пробежался по струнам пальцами раз, другой… А потом переборы вдруг сложились в мелодию.
Ночь пригрела на груди ветра усталые,
Костерок степной к рассвету догорит.
Вьются искры в небеса, как звёзды алые…
В путь-дорогу подниматься до зари.
Снова за спину суму, и в руки – посох,
Как бродяга, пилигрим или пророк…
В путь манит чудна́я небыль:
Даль распахнута, как небо,
И сияет пыльным золотом дорог!
Команда молча слушала. Даже гомон веселящейся компании на дальнем конце пляжа как-то поутих; а чуть погодя беззаботно игравший радиоприёмник вдруг всхрипнул и смолк.
По горам-холмам, речными перекатами,
Там, где сосны задевают облака,
И роняет в степи звёзды ночь крылатая,
Но твоя звезда – всё так же далека…
И опять тебя зовёт с собою ветер –
Легкокрылый пёс, бродяг игривый бог:
Подмигнёт лукавым глазом,
Позовёт – и сгинет сразу,
И растает в пыльном золоте дорог!